Сергей молчал. Что он мог сказать? Серго был прав. Во всём.
— Чего ты хочешь от меня? — спросил он наконец.
— Не знаю, — Серго покачал головой. — Может быть — просто выговориться. Сказать вслух то, что думаю. Пока ещё могу.
— Ты можешь говорить мне всё. Всегда.
— Могу? — Серго усмехнулся горько. — А завтра — не арестуют за эти слова?
— Не арестуют.
— Ты уверен?
— Уверен.
Они смотрели друг на друга — долго, молча. Два человека, связанные историей, революцией, кровью. Два человека на краю пропасти.
— Ладно, — Серго вздохнул. — Поверю тебе. Ещё раз.
— Спасибо.
— Не благодари. Просто… просто сделай что-нибудь. Останови это безумие.
— Я пытаюсь.
— Пытайся сильнее.
Серго поднялся, тяжело, как старик. У двери обернулся — хотел что-то сказать, махнул рукой. Ушёл.
Тринадцатого февраля он освободил Логинова.
Лично позвонил Ежову, потребовал отпустить «за отсутствием состава преступления». Ежов сопротивлялся — вяло, формально. Понял, что на этом участке проиграл.
Логинов вернулся к Серго. Избитый, запуганный — но живой.
Сергей надеялся, что это поможет. Что Серго увидит: он не один. Что есть кто-то, кто защищает.
Но Серго не позвонил. Не поблагодарил. Молчал.
Плохой знак.
Четырнадцатого февраля — Пленум ЦК. Повестка: «О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников».
Ежов докладывал первым. Долго, с цифрами, с примерами. Тысячи арестованных, сотни расстрелянных, десятки «раскрытых заговоров».
— Враги повсюду, товарищи! — голос Ежова звенел. — В наркоматах, в армии, в партийных органах. Мы должны усилить бдительность, очистить наши ряды!
Зал слушал молча. Люди боялись — это было видно. Каждый думал: не про меня ли? Не мой ли сосед уже донёс?
Сергей сидел в президиуме и наблюдал. За лицами, за реакциями.
Молотов — хмурый, сосредоточенный. Записывал что-то в блокнот.
Каганович — внимательный, напряжённый. Кивал в такт словам Ежова.
Ворошилов — растерянный. Понимал, что следующим может стать армия.
Серго — сидел в первом ряду, смотрел в пол. Не поднимал глаз, не реагировал.
Когда Ежов закончил — аплодисменты. Бурные, продолжительные. Так аплодируют не от восторга — от страха.
Слово взял Молотов. Говорил осторожно, взвешенно. О необходимости бдительности, но и о недопустимости перегибов.
— Мы должны бить по врагам, но не терять при этом честных людей. Партия — не карательный орган.
Несколько человек кивнули. Большинство — молчали.
Потом — Каганович. Этот был жёстче, поддерживал Ежова.
— Враг коварен! Враг маскируется! Мы не имеем права расслабляться!
Аплодисменты — ещё громче.
Сергей молчал, ждал своей очереди.
На второй день Пленума — его выступление.
Сергей говорил долго — почти два часа. О врагах и о бдительности, как положено. Но и о другом.
— Товарищи, мы ведём борьбу с троцкистскими вредителями. Это правильно, это необходимо. Но в этой борьбе мы не должны терять голову.
Зал притих. Это было неожиданно.
— Что мы видим на практике? Аресты по доносам, без проверки. Обвинения без доказательств. Признания, выбитые под давлением. Это — не борьба с врагами. Это — произвол.
Ежов в зале побледнел.
— Я требую, — продолжал Сергей, — чтобы каждый арест был обоснован. Не признаниями — фактами. Не доносами — уликами. Враги есть — но не каждый обвиняемый враг.
Он сделал паузу, обвёл зал взглядом.
— Мы расстреляли Пятакова — заместителя наркома тяжёлой промышленности. Кто его заменит? Кто построит танки и самолёты? Врагов нужно уничтожать — но специалистов беречь.
Молотов в президиуме чуть наклонил голову — едва заметно, но Сергей увидел. Каганович стиснул карандаш.
— Я даю указание НКВД: аресты руководителей и специалистов — только с санкции ЦК. Без санкции — не трогать. Это понятно?
— Понятно! — откликнулся зал. Не очень уверенно, но откликнулся.
— Вот и хорошо. Продолжайте работу, товарищи. Бейте врагов — но не теряйте друзей.
Он сел. Аплодисменты — жидкие, растерянные. Зал не понимал, что произошло. Сталин — защищает от НКВД? Сталин — требует доказательств?
Ежов смотрел на него из зала. В глазах — уже не страх. Чистая, холодная ненависть.
После заседания — разговор с Молотовым.
— Смелое выступление, Коба.
— Необходимое.
— Ежов не простит.
— Знаю.
Молотов помолчал.
— Ты понимаешь, что делаешь? Ты идёшь против течения. Большинство Политбюро — за Ежова.
— Большинство — боится. Это не то же самое, что «за».