Аплодисменты. Сначала — редкие, потом — громче. Люди хлопали не от восторга — от страха. Показать лояльность, не выделяться.
— Я требую от Пленума санкции на расширение операций! — Ежов повысил голос. — Враг не уничтожен, враг затаился. Нужны новые меры, новые полномочия!
Он закончил. Овация — долгая, оглушительная. Ежов стоял на трибуне, принимая аплодисменты, как полководец принимает почести после победы.
Сергей не аплодировал. Смотрел в зал, считал.
После Ежова выступали другие. Каганович — жёстко, в поддержку наркома. Молотов — осторожнее, с оговорками. Региональные секретари — каждый о своём, но все в одном тоне: враги везде, бдительность превыше всего.
К вечеру первого дня картина сложилась. Большинство — за Ежова. За расширение репрессий, за новые полномочия, за «решительные меры».
Меньшинство — молчало. Боялось высунуться.
Сергей понимал: если не вмешаться сейчас — Ежов получит карт-бланш. Машина разгонится так, что не остановишь.
Ночью он не спал. Сидел в кабинете, писал тезисы выступления. Черкал, переписывал, снова черкал. Каждое слово — на вес золота. Сказать слишком мало — ничего не изменится. Сказать слишком много — подставиться.
К утру текст был готов. Не идеальный — но рабочий.
Второй день Пленума. Утреннее заседание.
— Слово предоставляется товарищу Сталину.
Сергей поднялся на трибуну. Зал замер — все ждали, что скажет вождь.
Он начал издалека. О международной обстановке, о капиталистическом окружении, о необходимости бдительности. Стандартные фразы, привычный тон.
Потом — переход.
— Товарищи, борьба с врагами — наш долг. Это бесспорно. Но как мы ведём эту борьбу?
Пауза. Зал напрягся.
— Я изучил материалы последних месяцев. И вижу тревожную картину.
Сергей достал из папки несколько листов.
— Вот дело инженера Петрова из Харькова. Обвинение — вредительство. Доказательства — показания двух арестованных, которые якобы видели его на «конспиративных встречах». Реальные факты — авария на производстве из-за изношенного оборудования. Виновен? Следствие говорит — да. Я говорю — нет. Это не вредительство, это халатность. Разные вещи.
Шёпот в зале. Ежов в первом ряду побледнел.
— Вот дело директора завода Сидорова из Свердловска. Обвинение — шпионаж в пользу Германии. Доказательства — служебная переписка с немецкими инженерами. Реальные факты — обычные рабочие контакты в рамках контракта на поставку оборудования. Шпионаж? Бред.
Сергей поднял глаза, обвёл зал взглядом.
— Я могу продолжать. У меня здесь — десятки таких дел. Людей хватают по доносам, выбивают признания, расстреливают. А потом удивляемся — почему производство падает, почему планы срываются.
Тишина. Абсолютная, звенящая.
— Товарищи, враги есть. Это правда. Но не каждый обвиняемый — враг. И не каждое признание — правда. Мы знаем, как получаются эти признания.
Он посмотрел на Ежова. Тот сидел неподвижно, лицо — белое как мел.
— Я не говорю — прекратить борьбу. Я говорю — вести её умно. Требовать доказательств, а не признаний. Различать врагов и ошибившихся. Беречь кадры, которые нужны стране.
Пауза.
— Поэтому я предлагаю: аресты руководителей наркоматов, директоров заводов, командиров армии — только с санкции ЦК. Не НКВД единолично — ЦК. Это даст контроль. Это предотвратит перегибы.
Ропот в зале. Кто-то кивал, кто-то хмурился.
— И ещё. Каждое дело, закончившееся расстрелом, должно проходить через Политбюро. Лично. Мы должны знать, кого казним. И за что.
Сергей собрал бумаги, посмотрел в зал.
— Я знаю, что многие думают: Сталин защищает врагов. Нет. Я защищаю страну. Страну, которой нужны инженеры, командиры, учёные. Мы не можем расстрелять всех толковых людей, а потом удивляться, почему некому строить танки и самолёты.
Он сделал паузу, дал словам дойти.
— Война будет. С Германией, с Японией — не знаю точно с кем и когда. Но будет. И когда она начнётся — нам понадобятся все. Каждый инженер, каждый командир, каждый специалист. Мы не имеем права терять их сейчас — из-за липовых обвинений и выбитых признаний.