Тухачевского — можно. Если всё пойдёт по плану.
Глава 29
Середина мая
Ночью, перед учениями, Сергей не мог уснуть.
Он лежал в темноте и думал о том, что собирался сделать. О рисках. О цене.
Разговор с Тухачевским на Первомае был опасен. Завтрашняя встреча — ещё опаснее. Каждое слово, каждый жест могли его выдать.
Потому что Сталин так не разговаривал.
Настоящий Сталин не предупреждал жертв. Не объяснял своих планов. Не искал союзников среди тех, кого собирался уничтожить. Настоящий Сталин играл в кошки-мышки — давал надежду, а потом отнимал. Улыбался, а потом подписывал расстрельный список.
Сергей действовал иначе. И люди это замечали.
Все замечали перемену. Никто не мог её объяснить. Это и было его лучшей защитой — необъяснимое не вызывает подозрений, только недоумение.
Но рано или поздно кто-то задаст вопрос прямо. Кто-то поймёт, что человек в теле Сталина — не Сталин.
И тогда — конец.
Система не потерпит самозванца. Даже если этот самозванец — лучше оригинала. Даже если он пытается спасти страну. Ежов, Берия, Каганович — любой из них с радостью использует такой компромат. «Вождь сошёл с ума», «Вождя подменили», «Вождь — враг народа».
Звучит абсурдно? В тридцать седьмом году абсурд был нормой.
Сергей сел на кровати, потёр лицо руками.
Стоит ли Тухачевский такого риска?
Он перебирал в памяти всё, что знал о маршале. Теория глубокой операции — основа советской военной доктрины, которая в итоге победит Германию. Реформы армии — механизация, моторизация, взаимодействие родов войск. Понимание современной войны, которого не было у Ворошилова, у Будённого, у большинства «старых» командиров.
Но и другое. Тамбовское восстание — Тухачевский подавлял его с жестокостью, применял химическое оружие против крестьян. Кронштадтский мятеж — тоже он. Человек, готовый на всё ради победы.
Герой или палач? Гений или карьерист?
И то, и другое. Как большинство людей той эпохи.
Но вопрос не в моральных качествах Тухачевского. Вопрос в том, что будет с армией без него.
Сергей знал ответ. Видел его в книгах по истории, в документальных фильмах, в цифрах потерь. Без Тухачевского, без Якира, без Уборевича армия к сорок первому году останется без опытного командования. Новые командиры — выдвиженцы, не нюхавшие пороха — не справятся с немецким блицкригом.
Результат: котлы, окружения, миллионы пленных. Немцы у стен Москвы.
Этого нельзя допустить.
Значит — Тухачевский должен жить. Значит — риск оправдан.
Но как минимизировать этот риск?
Сергей встал, подошёл к окну. За стеклом — темнота, огни охраны, силуэты деревьев.
Нужно быть осторожнее. Не говорить лишнего. Не показывать то, чего не мог знать Сталин. Играть роль — жёсткого, подозрительного, непредсказуемого вождя. И при этом — делать то, что нужно.
Можно ли совместить? Можно. Если каждое слово взвешивать, каждый жест контролировать.
Сталин мог защитить Тухачевского — по своим, сталинским причинам. «Мне нужна армия». «Маршал полезен». «Враги хотят его уничтожить, значит, он ценен». Логика диктатора, понятная окружению.
А то, что за этой логикой стоит другой человек — знать не обязательно.
Сергей вернулся к кровати, лёг.
Завтра — учения. Встреча с Тухачевским. Ещё один шаг по тонкому льду.
И если лёд не выдержит…
Не думать об этом. Действовать.
Сон пришёл только под утро — рваный, неглубокий.
Учебный полигон в Алабино гремел моторами.
Сергей стоял на наблюдательной вышке, глядя, как по полю движутся танки. БТ-7 — быстрые, маневренные, с тонкой бронёй, которая не спасёт от немецких пушек. Т-28 — трёхбашенные громадины, впечатляющие на параде и бесполезные в бою.
Рядом — Ворошилов, бледный от волнения. Тухачевский — сосредоточенный, с биноклем у глаз. Группа командиров — молчаливых, напряжённых.
Все знали, что происходит. Все чувствовали грозу.
— Атака на укреплённый район, — комментировал Тухачевский. — Первый эшелон — танки прорыва, второй — пехота на бронетранспортёрах, третий — артиллерия поддержки. Авиация работает по тылам.
На поле разворачивалось учебное сражение. Танки шли волнами, пехотинцы бежали за ними, в небе гудели самолёты. Взрывы — холостые, но громкие — поднимали столбы земли.
— Связь? — спросил Сергей.
— Радио в командирских машинах, товарищ Сталин. Остальные — флажки, сигналы.
— Сколько командирских машин?
— Одна на роту.