Но это — открытая война. Пока Сергей действовал через процедуры: Политбюро, комиссии, проверки. Прямое вмешательство в дела НКВД — другой уровень конфликта.
Готов ли он к этому?
А есть ли выбор?
Пятнадцатого мая Сергей вызвал Ежова.
Нарком явился настороженный, с папкой новых «материалов».
— Товарищ Сталин, я подготовил…
— Подожди, — Сергей жестом остановил его. — Сначала — другой вопрос. Жена Корка — кто санкционировал арест?
Ежов моргнул.
— Оперативная необходимость, товарищ Сталин. Она могла предупредить сообщников…
— Каких сообщников? У неё есть обвинения?
— Пока нет, но…
— Освободить.
Пауза.
— Товарищ Сталин, это невозможно. Она — свидетель…
— Освободить, — повторил Сергей, чеканя каждое слово. — Сегодня. Женщина не отвечает за мужа. Если у тебя нет на неё обвинений — она свободна.
Ежов смотрел на него — с ненавистью, которую уже не пытался скрыть.
— Слушаюсь, товарищ Сталин.
— И ещё. Я хочу видеть Корка. Лично.
— Это… это невозможно, товарищ Сталин. Он на следствии…
— Я не спрашиваю — возможно или нет. Я говорю — завтра. В полдень. На Лубянке.
Молчание. Ежов стиснул зубы.
— Будет сделано.
— Теперь — что ты принёс?
Ежов раскрыл папку — руки заметно дрожали.
— Новые показания, товарищ Сталин. Примаков, Путна, Корк. Они подтверждают существование заговора…
— Подтверждают? — Сергей листал бумаги. — Как получены эти показания?
— В ходе следствия…
— Я спрашиваю — как. Физическое воздействие применялось?
Ежов молчал.
— Отвечай.
— В рамках допустимого, товарищ Сталин. Согласно установленным методам…
— Каким методам? Покажи мне документ, который разрешает бить заключённых.
Тишина.
— Такого документа нет, — сказал Сергей. — Потому что пытки — незаконны. Даже в СССР. Даже в НКВД.
Он отложил бумаги.
— Николай Иванович, ты представляешь мне показания, полученные под пытками. Это не доказательства — это бумага. Я просил факты — где они?
— Показания…
— Показания можно выбить из любого. Из тебя тоже — если постараться. Это ты понимаешь?
Ежов побледнел.
— Две недели, — напомнил Сергей. — Осталось девять дней. Принеси мне реальные доказательства — или признай, что их нет.
Ежов поднялся. Лицо — белое, неподвижное, как маска.
— Свободен, — сказал Сергей.
Ежов ушёл — быстро, почти бегом.
Сергей смотрел ему вслед.
Девять дней. Что успеет сфабриковать Ежов за девять дней?
И что успеет он сам?
Шестнадцатого мая — визит на Лубянку.
Кортеж въехал во двор главного здания НКВД в полдень — минута в минуту. Охрана оцепила периметр, сотрудники выстроились шеренгой.
Ежов встречал у входа — бледный, с натянутой улыбкой.
— Товарищ Сталин, добро пожаловать…
— Веди к Корку, — отрезал Сергей.
Они спустились в подвал. Длинные коридоры, железные двери, запах сырости и страха. Внутренняя тюрьма НКВД — место, откуда редко выходили живыми.
Камера Корка была в конце коридора.
Охранник открыл дверь, и Сергей вошёл. Один — даже Ежов остался снаружи.
Корк сидел на нарах — сгорбленный, постаревший. Форму сняли, на нём была серая тюремная роба. Лицо — в синяках, один глаз заплыл.
Когда он увидел, кто вошёл, попытался встать. Ноги не держали — он упал обратно на нары.
— Сиди, — сказал Сергей. — Не вставай.
Он подошёл ближе, сел на табурет напротив.
— Август Иванович, расскажи мне, что произошло.
Корк смотрел на него — красными, измученными глазами. В них — страх, боль, и что-то ещё. Надежда?
— Товарищ Сталин… я… я подписал…
— Я знаю, что ты подписал. Я спрашиваю — что произошло на самом деле.
Корк молчал. Губы тряслись.
— Они… они взяли Лизу. Мою жену. Сказали — если не подпишу, её… её тоже…
— Твою жену освободили вчера, — сказал Сергей. — По моему приказу.
Корк вскинул голову.
— Правда?
— Правда. Она дома. В безопасности.
Слёзы потекли по избитому лицу командарма.
— Товарищ Сталин… спасибо… я не знаю, как…
— Теперь расскажи. Что в твоих показаниях — правда, а что — нет.
Корк глотал слёзы, пытался собраться.
— Ничего… ничего не правда, товарищ Сталин. Заговора не было. Я никогда… Тухачевский никогда… Мы солдаты, не заговорщики…
— Тогда почему подписал?
— Они били меня. Три дня. Не давали спать, не давали пить. А потом… потом привезли Лизу. Показали её через стекло. Сказали — если не подпишу, с ней сделают то же самое. Я… я не мог…
Он закрыл лицо руками.