Он сел. Тишина.
Сергей смотрел на него. Хорошо сыграно. Уверенно, убедительно. Человек, который делает свою работу, защищает государство от врагов.
Но игра только начиналась.
— Благодарю, Николай Иванович, — сказал Сергей. — Теперь позволь мне.
Он встал, вышел из-за стола.
— Товарищи, я внимательно изучил материалы, которые представляет НКВД. Все материалы — от первого до последнего. И я вынужден сказать: это не доказательства. Это — фальсификация.
Шок. Даже Молотов вздрогнул.
— Начнём с немецких документов, — продолжил Сергей. — Того самого «досье», с которого началось дело.
Он достал заключение Артузова.
— Экспертиза специалиста высшей квалификации. Документы — подделка. Подпись генерала фон Секта — фальшивая. Штампы — неправильного формата. Даты — не совпадают с реальными событиями. Фон Сект умер в декабре тридцать шестого — а документ с его подписью датирован январём тридцать седьмого.
Он положил заключение на стол.
— Мёртвый генерал подписывает приказы. Это — доказательство?
Ежов дёрнулся.
— Экспертиза проведена Артузовым, который сам находился под следствием…
— Артузов — один из создателей советской разведки, — перебил Сергей. — Человек, который двадцать лет работал против немецких спецслужб. Если кто-то может отличить подлинный немецкий документ от фальшивки — это он.
Он повернулся к залу.
— Но допустим, экспертиза ошибается. Допустим, документы настоящие. Тогда — показания. Те самые признания, которыми так гордится товарищ Ежов.
Сергей взял другую папку.
— Показания Примакова. Он утверждает, что в ноябре тридцать пятого года встречался с заговорщиками в Киеве. Но Примаков в это время был в Москве — на лечении в Кремлёвской больнице. Есть медицинские документы.
Он перелистнул страницу.
— Показания Путны. Он утверждает, что передавал секретные сведения немцам через военного атташе в Берлине. Но Путна в это время был военным атташе в Лондоне — на другом конце Европы. Как он мог регулярно встречаться с людьми в Берлине?
Ещё страница.
— Показания Фельдмана. Он утверждает, что по указанию Тухачевского выдвигал на командные должности «заговорщиков». Но список этих «заговорщиков» — это список лучших командиров Красной Армии. Людей, которые воевали в Гражданскую, строили оборону страны, готовили войска. Все они — враги?
Сергей бросил папку на стол.
— Товарищи, я не говорю, что заговора нет. Я говорю, что доказательств нет. То, что нам представляют — это показания, выбитые под пытками. Это признания людей, которых били, не давали спать, угрожали их семьям.
Он посмотрел на Ежова.
— Ты хочешь возразить, Николай Иванович?
Ежов встал. Лицо — уже не спокойное. Красные пятна на щеках, желваки на скулах.
— Товарищ Сталин, вы обвиняете органы государственной безопасности в фальсификации. Это — серьёзное обвинение.
— Это — факт. Хочешь опровергнуть — опровергни. Объясни, как Примаков мог быть в Киеве, когда он лежал в больнице в Москве. Объясни, как Путна мог встречаться с немцами в Берлине, когда он был в Лондоне.
Молчание.
— Не можешь, — констатировал Сергей. — Потому что это невозможно объяснить. Потому что показания — ложь.
Он повернулся к залу.
— Но у меня есть ещё кое-что. Кое-кто.
Сергей подошёл к двери, открыл её.
— Введите.
В зал вошёл Корк.
Командарм выглядел плохо — следы побоев ещё не сошли, двигался он с трудом. Но глаза — живые, решительные.
Ежов вскочил.
— Что это значит? Корк — арестованный, он должен быть на Лубянке…
— Корк — свидетель, — отрезал Сергей. — И он хочет сказать Политбюро правду.
Он жестом указал Корку на место у стола.
— Август Иванович, расскажи товарищам, как были получены твои показания.
Корк выпрямился — насколько мог.
— Товарищи члены Политбюро, — голос хриплый, но твёрдый. — Меня арестовали четырнадцатого мая. В тот же день начались допросы. Меня били — трое суток, почти без перерыва. Не давали спать, не давали пить. Требовали признаться в заговоре, назвать имена.
Он сглотнул.
— Я не признавался. Тогда — арестовали мою жену. Привели её в соседнюю камеру, чтобы я слышал… слышал, как она кричит. Сказали — если не подпишу, с ней сделают то же, что со мной.
Молчание. Абсолютное, звенящее.
— Я подписал, — продолжил Корк. — Всё, что они написали. Про заговор, про Тухачевского, про планы переворота. Подписал — чтобы спасти жену.