Василий молчал. Потом — выпалил:
— Я хочу стать лётчиком. В авиационную школу поступить. Вы разрешите?
Сергей смотрел на него. Четырнадцать лет. В его истории Василий станет лётчиком, дослужится до генерала. И сопьётся, и умрёт в сорок лет, сломленный и забытый.
Можно ли изменить эту судьбу?
— Почему лётчиком? — спросил он.
— Потому что это — будущее, — Василий оживился. — Авиация — это главное в современной войне. Кто владеет небом — владеет победой.
Правильные слова. Умные слова.
— Где ты это прочитал?
— У Дуэ. «Господство в воздухе». И у Митчелла.
Мальчик читал военных теоретиков. Не просто хотел летать — понимал, зачем.
— Хорошо, — сказал Сергей. — Я подумаю.
Василий просиял.
— Правда? Вы разрешите?
— Я сказал — подумаю. Это не означает «да». Это означает — я хочу узнать больше. О тебе, о твоей учёбе, о твоих планах.
Он повернулся к Светлане.
— А теперь — обед. Вы оба, наверное, голодные.
За обедом Сергей наблюдал за детьми.
Светлана болтала без умолку — о школе, о подругах, о книгах. Василий больше молчал, но когда говорил — говорил по делу.
Два разных характера. Два разных человека.
И оба — смотрели на него как на отца.
Год назад он проснулся в чужом теле, с чужой семьёй. Год — и эти дети стали своими. Их радости, их печали, их надежды — касались его так, будто он действительно был их отцом.
Может, так и было. Может, он им стал — не по крови, но по сути.
После обеда Светлана убежала гулять, а Василий остался.
— Можно вопрос? — спросил он.
— Давай.
— Вы… вы изменились. За последний год. Мне рассказывали — учителя, охрана. Говорят, вы стали другим.
Сергей насторожился.
— Каким — другим?
— Более… — мальчик искал слова. — Более справедливым. Раньше — людей арестовывали, и вы подписывали списки. А теперь — говорят, вы проверяете, требуете доказательств.
— Кто говорит?
— Все говорят. В школе, на улице. Шёпотом, но говорят.
Сергей молчал.
— Это правда? — спросил Василий. — Вы действительно изменились?
Что ответить? Правду — что он не тот человек, которого мальчик знал всю жизнь? Что настоящий отец либо умер, либо исчез, а на его месте — чужак из будущего?
— Люди меняются, — сказал Сергей. — С возрастом, с опытом. Я многое понял за этот год.
— Что поняли?
— Что нельзя строить будущее на страхе. Что нужны люди — живые, работающие. Не расстрелянные — живые.
Василий смотрел на него — серьёзно, по-взрослому.
— Я рад, — сказал он. — Рад, что вы изменились.
— Почему?
— Потому что раньше — я вас боялся. А теперь — нет.
Простые слова. Детские слова.
И страшные.
Собственный сын боялся отца. Не уважал, не любил — боялся.
Что за жизнь прожил настоящий Сталин, если даже дети его боялись?
— Я рад, что ты не боишься, — сказал Сергей. — И постараюсь — чтобы так оставалось.
Вечером, когда детей увезли обратно в Москву, Сергей долго сидел в темноте.
День был странным. Утром — Ежов с его интригами. Днём — дети, которые смотрели на него как на отца.
Два мира. Два совершенно разных мира.
В одном — борьба за власть, заговоры, убийства. В другом — школьные оценки, мечты о небе, обычная человеческая жизнь.
Можно ли совместить их? Можно ли быть диктатором — и при этом оставаться человеком?
Сергей не знал ответа.
Но знал одно: ради этих детей — ради Светланы, ради Василия, ради миллионов других — он должен был продолжать.
Ежова — остановить. Армию — спасти. Страну — подготовить к войне.
И, может быть, стать тем отцом, которого у этих детей никогда не было.
Тридцатого мая — доклад Берии.
— Товарищ Сталин, Ежов затих. Никаких подозрительных действий за последние два дня.
— Это хорошо или плохо?
— Не знаю, товарищ Сталин. Либо он сдался — либо готовит что-то очень серьёзное.
— Что может быть серьёзнее того, что он уже пытался?
Берия помолчал.
— Прямое неподчинение. Арест кого-то из членов Политбюро. Попытка переворота.
— Реально?
— Технически — возможно. У него есть люди, оружие, структуры. Если действовать быстро…
— Но?
— Но армия — не с ним. После того, что вы сделали для Тухачевского — военные на вашей стороне. А без армии переворот невозможен.
Сергей кивнул.
— Продолжай наблюдение. И готовь материалы на случай, если придётся действовать.
— Понял, товарищ Сталин.
Тридцать первого мая — совещание с конструкторами.
Кошкин докладывал по танку А-32. Работа шла с опережением графика. Первый прототип — к октябрю.