Яковлев показывал чертежи нового истребителя. Скорость — шестьсот километров в час. Выше, чем у «Мессершмитта».
Ильюшин рассказывал о бронированном штурмовике. «Летающий танк» обретал реальные очертания.
Сергей слушал и чувствовал — надежда есть. Техника будет. Армия — если удастся её сохранить — получит оружие, которого не было в его истории.
К сорок первому году — можно успеть.
Если не помешают.
Если Ежов не нанесёт удар раньше.
Если система не пожрёт тех, кто её пытается изменить.
Первого июня — телефонный звонок.
Ворошилов, встревоженный:
— Товарищ Сталин, Ежов запрашивает санкцию на арест Уборевича. Срочно.
Уборевич. Командующий Белорусским военным округом. Один из тех, кого в его истории расстреляли вместе с Тухачевским.
— На каком основании?
— Говорит — новые показания. От Якира.
Якир. Арестован ещё до того, как Сергей взял ситуацию под контроль. Командующий Киевским военным округом.
— Якир дал показания на Уборевича?
— Ежов утверждает, что да.
Сергей сжал трубку.
— Где Якир сейчас?
— На Лубянке. Внутренняя тюрьма.
— Я хочу его видеть. Сегодня.
Пауза.
— Товарищ Сталин, Ежов не пустит…
— Ежов сделает то, что я скажу. Организуй визит. Через два часа.
На Лубянку Сергей приехал в три пополудни.
Ежов ждал у входа — бледный, напряжённый.
— Товарищ Сталин, это нарушение процедуры…
— Я и есть процедура, — отрезал Сергей. — Веди к Якиру.
Они спустились в подвал. Знакомые коридоры, знакомый запах.
Камера Якира была в конце крыла.
Охранник открыл дверь. Сергей вошёл.
И замер.
Якир сидел на нарах — вернее, то, что от него осталось. Исхудавший до костей, с провалившимися глазами, с трясущимися руками. Лицо — сплошной синяк.
Когда он увидел, кто вошёл, попытался встать — и упал.
— Сидите, — сказал Сергей. — Не вставайте.
Он подошёл ближе, присел на корточки.
— Иона Эммануилович, вы меня слышите?
Якир поднял глаза — мутные, измученные.
— Товарищ Сталин?
— Да.
— Вы… вы пришли…
— Пришёл. Расскажите, что с вами сделали.
Якир молчал. Губы тряслись.
— Они… они били… каждый день… заставляли подписывать…
— Что подписывать?
— Всё… что угодно… я подписывал всё… только бы прекратили…
Сергей встал.
За спиной — Ежов, бледный как стена.
— Вот так получают показания в НКВД? — спросил Сергей тихо.
— Товарищ Сталин, методы следствия…
— Методы следствия — это пытки. Я вижу человека, которого избивали неделями. И ты хочешь, чтобы я верил его «показаниям»?
Он повернулся к Якиру.
— Иона Эммануилович, вы давали показания на Уборевича?
Якир сглотнул.
— Да… они заставили… сказали, если не подпишу — возьмутся за семью… за жену, за детей…
— Эти показания — правда?
Молчание.
— Отвечайте.
— Нет, — прошептал Якир. — Нет, товарищ Сталин. Уборевич — не враг. Я не враг. Никто из нас — не враг. Мы служили стране… всю жизнь служили…
Он закрыл лицо руками и заплакал.
Сергей выпрямился.
— Освободить, — сказал он Ежову. — Сегодня.
— Товарищ Сталин, это невозможно…
— Освободить. И Уборевича — не трогать. Это приказ.
Он вышел из камеры, не оборачиваясь.
Ежов остался стоять — белый, неподвижный.
В машине по дороге на дачу Сергей закрыл глаза.
Якир. Сломленный, измученный человек. То, что от него осталось.
В его истории — расстрелян. Здесь — можно спасти.
Тухачевский. Корк. Фельдман. Якир. Уборевич — если удастся. Пять имён. Пять командиров, которых армия не потеряет.
К сорок первому году — будет кому воевать.
Сергей открыл глаза, посмотрел в окно.
Москва проплывала за стеклом — вечерняя, летняя. Люди шли по улицам, не зная, что их судьба решается в кабинетах и камерах.
Он должен был их защитить.
И он это сделает.
Глава 34
Цена победы
Июнь пришёл жарой и духотой.
Москва плавилась под солнцем, асфальт размягчался, люди прятались в тени. А в кабинетах Кремля и на Лубянке продолжалась невидимая война.
Якира освободили третьего июня — тихо, без огласки. Сергей распорядился отправить его в санаторий под Москвой, подальше от столицы и от Ежова. Врачи докладывали: состояние тяжёлое, но жить будет. Если не трогать.
Уборевича не арестовали — приказ Сергея оказался сильнее интриг наркома. Командующий Белорусским округом продолжал службу, хотя и знал, что висел на волоске.
Но Сергей понимал: это временная передышка. Ежов не сдастся. Машина, которую он создал, требовала жертв — и если не военные, то кто-то другой.