Дышать вот так, на полную катушку, было самым приятным из всего, что я сейчас ощущал. Хотелось вдохнуть так глубоко, чтобы лёгкие наполнились кислородом до напряжения. Я был готов даже лопнуть от удовольствия.
Рука машинально потянулась к носу, чтобы проверить, есть ли на лице треклятая кислородная трубка.
Нет, её не было.
Из этого я сделал вывод, что такое возможно лишь в виртуальной реальности. Уже шестнадцать лет люди не снимали с себя кислородных трубок, потому что без них бы просто задохнулись, даже в купольных городах А-класса и уж тем более в трущобах.
Кислородный аппарат на поясе и трубка в носу — это и был вид современного человека.
А я вообще носил эту дрянь с рождения.
Память вдруг всколыхнулась, выдавая крупицы воспоминаний о моей жизни.
Я вспомнил не только кислородную трубку, но и свой возраст.
Точно!
Мне было не пятнадцать, как подумали мародёрши, а шестнадцать, потому что в год моего рождения всем людям и было предписано носить кислородные аппараты. Мои родители были одними из первых, кто на это пошёл.
Я попытался вспомнить родителей, как они выглядели, что с ними, но не вышло.
Зато вспомнил другого человека.
Своего старенького дядьку. Больного во всех смыслах. Он страдал артрозом и приступами боли в коленях, а заодно был параноиком. Я так его и называл — «Параноик Сергеевич».
Вообще-то его звали Павел Сергеевич. Последние три года он занимался тем, что строил бункер в трущобах, где мы жили. Это я вспомнил очень даже отчётливо!
Он считал, что супер-пупер-подвал с запасом еды, воды и кислорода нас спасёт. Чёртов бункер. Дядька и меня заставлял ему помогать. Рыть землю, таскать камни и кирпичи…
Почему он это делал — причин я пока не вспомнил.
Да и своего имени тоже.
Как можно забыть собственное имя, но зато помнить, что дядьку зовут Параноик Сергеевич?
Мне нужно было хоть что-то, что связано только со мной. Что-то личное.
Я сунул трубку с узорами в подсумок, после чего быстро расстегнул молнию на куртке и нашарил медальон у себя на шее. То, что Сойка назвала монетой на цепочке, оказалось ничем иным как овальным армейским жетоном.
На нём белыми, будто неоновыми, линиями светилась надпись:
«Корпорация ГЕНЕТРОН. Крепость „Симона“. Терехов С. В.».
В голове тут же вспыхнуло узнавание.
Корпорация Генетрон.
ГЕНЕТРОН.
Слово, стилизованное под пчелиные соты.
Это обозначение я где-то видел, совсем недавно, поэтому опять напряг память, пытаясь отыскать в ней хоть что-то насчёт этого жетона.
И… неожиданно память откликнулась!
Вспышка в сознании была короткой, но такой сильной, что меня ослепило, и я невольно зажмурился. Перед глазами мелькнуло воспоминание: кабинет врача с белыми стенами, влажный воздух, лампы с красными диодами на потолке.
Мои голые руки пристёгнуты ремнями к подлокотникам медицинского кресла, из вены торчит игла капельницы, а сам я сижу в кресле и молчу, потому что не могу говорить.
Не могу двигаться.
Только дышу, причём через кислородную трубку.
И этот запах…
Пахнет обгоревшими спичками. Точно. От едкой вони свербит в носу и прошибает пот.
Сухопарая пожилая блондинка в белом халате будто теряется на фоне стерильных стен. Она смотрит на меня поверх очков-половинок, её взгляд холоден и требователен.
На халате женщины приколот красный треугольный значок.
Белыми буквами на нём обозначено и подсвечено лишь одно слово — то самое, стилизованное под пчелиные соты:
ГЕНЕТРОН
Затем женщина надевает мне на шею жетон на цепочке и говорит:
— Молодец, что сам пришёл к нам. Однако корпорация разберётся, почему тебя упустили ещё при рождении, хотя мы проверяем всех младенцев на наличие адаптогена.
Надев на меня жетон, она выпрямляется и вынимает иглу капельницы на моей правой руке.
Я продолжаю молчать, дышать через трубку и безотрывно смотреть на незнакомку.
А она продолжает говорить:
— Я знаю, ты заботился о своей семье, как умел. Ты очень старался, я знаю. Ты смелый парень. Но не волнуйся за них. Они будут рады, что хоть кому-то из вас повезло.
После её слов меня бросает в жар от ужаса.
Моя семья!
Семья!..
Это всё, что у меня осталось в этом грёбанном подыхающем мире!
Вечно брюзжащий дядька, который мне как отец. И сестрёнка Юстина, совсем мелкая для того, чтобы взять на себя заботу о дяде. Юся… Юська… Так я её называл. Ей ведь всего тринадцать. Как они выживут? Что они будут есть? Чем они будут дышать? Где возьмут продуктовые карточки⁈ Это ведь я их доставал!