Ну приплыли.
Как один человек мог одновременно сочетать в себе стремление к безумному риску вне купола и любовь к рисованию? Надеюсь, я не сочинял ещё и стихи, не писал мемуары и не лепил фигурки из пластилина?..
В той же таблице были и мои социальные связи.
Из них следовало, что у меня был лучший друг по имени Андрей Дюмин, мой верный напарник, возрастом на год старше. Вместе с ним я и ходил за купол, хотя парень был из богатой семьи и не учился в той школе, в которой учился я. Мы сдружились с ним во время совместного похода за купол. А ещё он спас мне жизнь. Больше ничего написано не было.
А вот в графе «Любовный интерес» значилось, что я встречался с девушкой, которая тоже состояла в Добровольческой Внешней Службе.
Как эти данные оказались в досье?
Кому какая разница, с кем я встречался, или кто спас мне жизнь? Откуда они вообще об этом знают? Как по мне, это было уже чересчур.
Зато в документе ничего не нашлось про боязнь высоты. Я упорно искал слова «акрофобия» или «навязчивый страх высоты», или «травма головы», или «падение с крыши», или ещё что-то такое, что могло бы объяснить мою проблему.
Странно, что такой важной информации здесь не имелось.
Зато имелась куча других сведений, порой вообще глупая мелочь, вроде того, что я люблю рисовать портреты, часто покупаю сублиматные крекеры «Супер-Крок», ненавижу имитированный сахар, зато люблю кислородные коктейли с ореховым вкусом.
Дочитав до конца документа, я перечитал всё заново, а потом просто замер у экрана. Погрузился в ощущение пустоты, как в болоте, будто только что прочитал сведения о ком-то другом.
О нищем сироте из московских трущоб, который работал уборщиком, за еду спасал людей, убивал изменённых животных и других ходячих зомби, исследовал мёртвые зоны и зачем-то рисовал цифровые портреты.
Возможно, лучше быть пианистом или игроком в покер, чем мной настоящим.
Экран снова мигнул.
На нём опять появилась эмблема корпорации «Генетрон» в красном треугольнике. Жетон выдвинулся из слота, намекая, что пора бы уже убраться отсюда.
Я перевёл дыхание, постояв ещё немного. Затем забрал жетон, быстро надел его на шею и сунул под рубашку. Прохладный металл коснулся кожи, и по телу от озноба в очередной раз пронеслись мурашки.
С одной стороны, я много чего о себе узнал.
С другой — так и не нашёл ответов на главные вопросы, да и память не откликнулась, будто в моей несчастной башке образовалась яма.
Что ж, везёт мне, как самому паршивому везунку, так что придется надеяться только на то, что удастся хоть что-то вспомнить или выяснить самому.
Когда я вышел из комнаты, то увидел, что Орфео сидит на полу рядом с дверью, навалившись спиной на стену, и о чём-то думает.
Увидев меня, он поднял голову и поморщился.
— Ты там что, мемуары про себя читал? Почему так долго?
Я хотел сказать «Так вышло», но остановил себя. Теперь мне эта фраза стала неприятна, будто я действительно не контролирую ситуацию. А ведь я пробыл в комнате долго, потому что мне было так надо. И я осознавал, что делаю.
— Мне нужно было всё узнать, — ответил я.
Орфео наконец поднялся на ноги и не удержался от любопытства:
— Ну и что ты узнал? Ты всё-таки был пианистом, да? У тебя же на роже написано, что ты вылитый пианист!
— Где-то близко, да, — невесело усмехнулся я. — На самом деле я состоял в Добровольческой Внешней Службе.
Услышав это, Орфео замер.
Его лицо исказила забавная гримаса ужаса, удивления и задора. Похоже, он был наслышан про эту Службу.
— Ты служил в ДВС?.. Правда? — вытаращился он. — Вот это круто! Не, ну с тобой сложно состязаться, чувак!
Орфео тут же протянул мне руку.
— Это большая честь, Стас. Серьёзно. Уважаю ребят из ДВС. Вы крутые отморозки!
Я пожал его ладонь.
— Расслабься, Орфео. О службе в ДВС я ничего не помню, так что крутость никак мне тут не поможет.
— Помо-о-ожет! Ещё как поможет! — возразил Орфео, с уважением уставившись на меня через толстые стёкла очков. — Теперь тебе вообще ничего не страшно! Никакие циклопы и аборигены!
Не знаю, насколько он был прав.
Если честно, мне было страшно.
Ещё как.
Страшно, что я так ничего о себе и не узнаю, что так и не пойму, зачем сюда явился, и самое главное — что я никогда не попаду обратно на Землю и не заберу оттуда свою семью. Тех, кто от неё ещё остался.
Нет, я по-прежнему не собирался отступать от намеченной цели, но внутренняя горечь стала ощущаться всё сильнее.
— Ладно, пошли на лекцию, — ответил я. — Иначе нам влепят кучу штрафных баллов.