Вот, оказывается, в чем дело. Кузнецу нужен глаз острый, движения быстрые и точные, как фехтовальщику. Мне еще больше понравилось быть кузнецом. Поработать бы так месяца два — и я приобрел бы хорошую специальность. А то в солдатах только и научился кроме военного дела полы мыть да белье свое стирать. Это тоже кое-что, но быть кузнецом куда лучше.
30 июня
Сегодня утром меня вызвал фельдфебель и объявил, что приказано отправить всех имеющих образование в школы прапорщиков.
— Офицерами будете, — поощрительно сказал фельдфебель, как будто от него зависело производство в офицеры. — От нашей роты едете вы, Алякринский, Малышев, Осинкин. Завтра пойдете на станцию. Сегодня разрешаю не работать. Идите!
Я попросил разрешения пойти попрощаться со своим учителем — кузнецом. Подпрапорщик одобрил и разрешил:
— Уважать старших — от бога завещано, — сказал он.
Никифорыч, как и я, был доволен тем, что меня отправляют в школу прапорщиков.
— Только ты, Миша, не возгордись. Держись за нашего брата солдата, он тебя и в бою защитит, и от непогоды укроет, и накормит, ежели понадобится. Народ, брат, — это все. За тебя народ — и все тебе удастся. Не с тобой — и ты как столб одинокий на дороге. Держись за народ и будь с народом. Теперь ты попробовал солдатской доли и знаешь, как много у солдата забот, да не говорит он о них никому. Воюет он, а дома, глядишь, семья — жена, ребята, может быть, и есть им нечего, он один был кормилец. Нужна мужику и рабочему война как собаке шестая нога! Наши победят или немцы — все равно мужику несладко было, несладко и останется. Рабочий как перебивался с хлеба на квас, так и после войны перебиваться будет, если еще не убьют или, спаси бог, не изувечат. Да!
Никифорыч во время своей длинной речи испытующе посматривал на меня, словно хотел что-то особенное сказать, да не решился. Посидели мы с ним еще с полчаса, о многом переговорили, но так этого особенного я и не дождался, а спросить — как-то язык не поворачивался.
Обнимая меня при прощании, Никифорыч еще раз сказал:
— За народ держись, Миша, к солдату будь ближе. Помни: один человек легко ошибиться может, а народ, что бы ни делал, к правде идет. Размышляй, брат, обо всем. Время такое. Желаю тебе счастья, чинов и орденов. Не забывай твоего учителя кузнеца.
Мы расстались, как братья — он старший, а я младший. Так по сердцу пришелся мне этот кузнец.
«Наши благородия»
Сегодня две недели, как мы находимся в команде вольноопределяющихся, в которую со всего Западного фронта собирают нижних чинов, имеющих образование, для назначения в школы прапорщиков. Кого-кого тут нет: кирасиры, гусары, артиллеристы, саперы, автомобилисты, пехотинцы, ополченцы. Живем мы на окраине города в казармах артиллерийского мортирного дивизиона, рассчитанных на пятьсот человек, а нас собралось две с половиной тысячи. Располагаемся на двойных нарах. Все мы, кроме Вани, отвоевали себе верхние нары. Ваня расположился внизу под Геннадием. Геннадий изводит Ваню, доверительно сообщая, что иногда по ночам страдает детской болезнью, предлагает Ване купить в аптеке клеенку и обить свой потолок.
По утрам — очередь к умывальнику, за кипятком, супом и тому подобным. Все, конечно, ждут с нетерпением отправки в школы прапорщиков, но начальство почему-то не спешит с этим.
Жизнь вольноопределяющихся организована удивительно: мы только пьем, едим да спим. Занятий с нами никаких не проводят. Офицеров не видим, взводные, отделенные — все из нашего брата вольноопределяющихся. День разнообразится только чтением газет, журналов, играем на гитарах, мандолинах, балалайках — у кого что есть. Процветают карточные игры и не невинный преферанс, а «очко», «железка», «польский банчок» и еще какие-то, которым я даже названия не знаю. Играют днем, играют и по ночам.
Правда, ежедневно бывают у нас так называемые «занятия». Это значит: выстроившись повзводно, мы идем в лес, там полежим, поболтаем от двадцати минут до сорока и снова идем в казармы. Да и от этих «занятий» ухитряется удирать не менее половины вольноопределяющихся, несмотря на строгий приказ начальника команды всем выходить на «занятия».
Возвращение из леса обычно сопровождается озорством. Во-первых, мы поем непристойные песни, особенно на тех улицах, где много молодых женщин. Непристойность обычно заключена в припеве. Если его написать и прочитать — ничего непристойного нет, а появляется она только при пении, когда слитно произносятся некоторые слова.