Песню «Ревела буря» я знал давно. Она даже была записана на граммофонных пластинках. Я считал ее народной. Но однажды Нина Турчан — сестра милосердия в лазарете Ашурбека — сказала мне, что ее написал Рылеев. Я очень удивился этому. Еще больше был удивлен, когда та же начитанная Нина сказала, что известное стихотворение, которое знает каждый школьник, — «Иван Сусанин» тоже написал Рылеев. Не думал я, что декабрист будет воспевать подвиг Сусанина, спасшего царя. Но Рылеевым руководило, надо думать, не верноподданническое чувство, а что-то другое. А что? Патриотизм? Любовь русского к своей родной земле, Родине, истязаемой иноземными пришельцами? Возможно. Хорошо бы сказать об этом Николаю Петровичу.
После поиска прошло дня три, а рана на ноге все не заживала. Я даже стал слегка прихрамывать. Это заметил Николай Петрович.
— У вас, Михаил Никанорович, с ногой не все ладно. Берите Кардинала и отправляйтесь в лазарет. Там вам починят ногу, ну а кроме того, повидаете своих знакомых: Бека, — тут голос Муромцева приобрел особенную интонацию, — и других.
Я посмотрел ему в глаза — они плутовато улыбались, хотя лицо оставалось серьезным. Намеки штабс-ротмистра были мне понятны, и так же, в шутливо-серьезной манере, я ответил:
— Приказано отправиться в лазарет, починить ногу и повидать знакомых. Прикажете выполнять?
— И без промедления, — последовал строгий ответ. — К вечеру быть обратно!
Я охотно приступил к выполнению полученного распоряжения. Действительно, нужно привести ногу в порядок. К тому же меня привлекала перспектива проскакать на блестящем Кардинале по пятнадцати верст туда и обратно. Да и возможность навестить своих знакомых не могла быть неприятной.
Вскоре я ехал крупной рысью по сосновым перелескам, по полям, на которых уже созревал хлеб.
Николай Петрович доверил мне своего англоараба Кардинала только после того, как убедился, что уроки ротмистра Наумова, обучавшего нас, молодых офицеров, верховой езде, не прошли для меня даром. Ехал, наслаждаясь чудесной погодой и быстрой ездой, раздумывал о своих знакомых. Бек, а полностью Габай Ашурбек, был хирург. Небольшого роста, худощавый, уже начинающий лысеть в свои двадцать семь лет, с глазами слегка навыкате, продолговатым лицом и характерным горбатым носом. На первый взгляд он не производил приятного впечатления. Но достаточно было с ним побыть хотя бы полчаса, и мнение резко менялось, так как перед вами находился развитой и остроумный человек, с оригинальными взглядами на жизнь и людей, мало кого и что уважающий скептик.
Я познакомился с ним еще во время стоянки на болотном участке. Несмотря на разницу лет и чинов — он был капитаном, мы быстро сошлись и сделались со временем хорошими приятелями. Я для краткости называл его Бек, а он меня Герман (на одной из своих книжек я сделал надпись «Гер. М. Н.», Бек же прочитал это как Герман и так называл меня).
Другими знакомыми, которых имел в виду Николай Петрович, были две сестры милосердия — Нина Петровна Турчан и Александра Алексеевна Боброва. Познакомил меня с ними Бек. Все они участвовали в боях под Крево и Сморгонью и имели боевые награды. Николай Петрович знал их раньше, сестры были замечательные девушки. Александра Алексеевна Боброва, или Шурочка, как ее звали все знакомые офицеры, была прехорошенькая, полненькая блондиночка, с пухленькими губками, чуть вздернутым носикам и часто с растрепанными кудряшками светло-русых волос. Ее голубые глаза всегда излучали какую-то радость. Она была мила, как ребенок, шаловлива и хохотушка. Офицеры и относились к ней, как к большому ребенку, все ухаживали за ней, но мягко, бережно, и никому не приходило в голову обидеть ее. Да и не сдобровать бы обидчику: все мы были ее верными друзьями, но не больше. Когда же случалось какому-нибудь новичку проявить большую прыть, чем полагалось, его резко осаживали, даже если он был старше чином. Особенно в этом отличалась ее подруга Нина Турчан. Шурочка беспрекословно слушалась ее, хотя обе были одного возраста. Нина обливала зарвавшегося хлыща таким презрительным взглядом и такими ядовитыми словами, обращенными больше к Шурочке, чем к обидчику, что тот обычно считал самым лучшим исчезнуть как можно скорее.