Я очень хорошо понимаю, как давным-давно, когда люди впервые стали замечать, что мыслят, что человеческое воображение может создавать целые картины, что мысль может опережать события, предвидеть их, я очень хорошо понимаю, как они могли заблуждаться! Они поверили, что то, что рождается у них в голове, и есть единственно реальное, что оно сильнее жизни! Читаю об идеализме и опять думаю о себе.
Мне шесть лет. Подвожу тетю к окну, из которого открывается вид на ржавые крыши и закопченные печные трубы и говорю: «Хочешь, сейчас прикажу, и все трубы оторвутся от крыш и улетят в небо? Хочешь?» Тетя испугалась, что я выполню угрозу, и не сказала. Но я до сих пор помню чувство абсолютной уверенности, что если бы она только сказала…
А помнишь, как я мечтала об одиночестве?
Человек вообразил, что может жить в себе и развиваться из себя! Вся моя жизнь это опровергает! Кем я приехала сюда? Мне стыдно вспомнить о первом разговоре с директором в конторе. И если я чему-то научилась, что-то поняла, то только потому, что живу среди людей, работаю вместе с ними.
И вот послушай теперь, что еще поняла я, что стало для меня главным смыслом прочитанных страниц. Может быть, Василий Мефодьевич своими закладками выбрал для меня это главное, нарочно подвел меня к этому? Но оно как маяком осветило мне все мои побуждения — и почему я осталась в Елани, и почему идут люди в петрушинскую бригаду, и почему мне так хорошо с людьми, даже когда трудно…
Человека отличает сознание. А раз человеческое сознание может существовать и развиваться только как результат совместной жизни и совместного труда людей, значит, человек неизбежно стремится к коллективизму! Иначе человеку смерть. А он хочет жить!
Это не цитата, это я сама, хотя, как видишь, два раза перечеркивала. Но зато я могла бы теперь ответить Николаю Николаевичу. И тебе. И всем на свете.
2
Сегодня произошла смешная история. И грустная. В общем, я в смятении. О ней наверняка уже знают в поселке. Как покажусь на люди?! Недаром сегодня тринадцатое число!
С утра в чудесном настроении отправляюсь к петрушинцам принимать окорочные работы. Погода сказочная — солнце, снег, тишина. Все вокруг полно дружелюбия, мохнатые еловые лапы протягивают навстречу полные горсти чистого снега: на, лизни! Голые березки глядят трогательно, доверчиво. Уютно в валенках и пуховом платке, в который меня закутала Настасья Петровна. Мягко похрустывает снег под ногами.
На участке Кирпоноса застаю бондаря Митьку. Кирпонос придумал специальный струг для ребристого окорения, с фигурным резцом, с регулирующим шаг выступом. Митька помог изготовить и теперь относится к бригаде покровительственно.
Кирпонос, как обычно, не обращает на меня ровно никакого внимания, чешет и чешет своим стругом. Митька ходит за ним с отвесом, намечает на стволе, а Кирпонос тут же хаком режет направляющий желобок. Это против инструкции. Желобки, как правило, проводятся после окорения, когда устанавливаются приемники. На мой вопрос Кирпонос, не поднимая головы, бурчит:
— А на что второй раз к дереву подходить!
Делаю первое в моей жизни изобретение:
— К чему же таскать с собой и струг и хак? Добавьте на струге резец для желобка.
Митька берет из рук у Кирпоноса струг, пробует пальцем и задумчиво говорит:
— Если приклепать поверху…
И я ощущаю себя Эдисоном.
Митька делает таинственное лицо, достает из-за пазухи бутылку.
— С окончанием окорочки, Иннокентьевна! Присоединяйся.
Вид бутылки приводит меня в ярость.
— Спаивать его пришел!
— Но, но, но, — обижается Митька. — Ты меня с подлипалой одноглазым не путай! С праздничком проздравить, что кой-кому нос утерли!
Кирпонос выхватывает у Митьки бутылку, идет на меня. Не успеваю испугаться, как он с размаху в осколки разбивает бутылку о дерево. И слепо идет прочь сквозь лес, ломая кусты, как танк.