— Ну, сильна! — говорит Митька жалобно.
Ухожу победительницей. Весь день путешествую по участку как именинница, принимаю поздравления. С достоинством кивает мне Доброхотов:
— Идет помаленьку, Вера Иннокентьевна!
Слышу монотонное пение Искандера. Издалека, не переставая петь, машет мне рукой, улыбается — одни зубы сверкают. Через два километра натыкаюсь на Глашу с ведром разведенной извести, с помазком — она размечает участок. На лице белые брызги, как снег. Зеленые глаза сияют.
— Моего там видела?
— Видела.
— Поет?
— Поет.
И она довольно смеется.
Настоящий именинник Петрушин налетает на меня, как всегда, взмокший и встрепанный.
— Еле догнал, понимаешь! Бегаю, понимаешь, по твоим следам как собака! Хорошо еще, следочки — не спутаешь!
Только сейчас обращаю внимание на то, какие крошечные следы оставляют мои валенки тридцать четвертого размера рядом с его огромными. Он перехватывает мой взгляд.
— Как заяц! — Он совсем осип и произносит одни свистящие и шипящие. Ему самому смешно.
И мы идем с ним принимать работу — последнюю работу перед новым сезоном.
И вот после такого счастливого дня — подарочек! Сидим за ужином, как у нас повелось, рассказываю Настасье Петровне и Катьке события дня. Стук в дверь. Входит соседка, та самая толстая украинка, которая учила меня доить. Но сегодня входит как чужая. На меня не смотрит. Церемонно кланяется, останавливается у порога. На полном ее лице выражение важное, царственное. А наряд! Из-под зимнего пальто с чернобуркой выглядывает ярко-зеленое шелковое платье, на ногах лакированные туфли!
Настасья Петровна медленно поднимается ей навстречу. А у меня от предчувствия сердце обмирает.
— Прийшлы за добрым делом! — произносит соседка деревянным голосом и снова церемонно кланяется.
— Заходите, садитесь, гостем будете! — таким же деревянным голосом серьезно отвечает Настасья Петровна и тоже кланяется.
— Не сидеть прийшлы, а за добрым словом! — со значением говорит соседка и не двигается с места.
Настасья Петровна мелкими шажками подходит к ней, расстегивает пальто, осторожно, как с манекена, снимает, вешает на крючок. Поддерживает под локоть и ведет в комнату. Соседка усаживается на стул, точно на трон. Повелительно машет рукой на нас с Катькой. Обе скрываемся в моей комнате. Катька притихла, прижалась ко мне, ей тоже страшно.
Настасья Петровна устроилась напротив гостьи, торжественная, — мне видно ее лицо. Наступило долгое, полное достоинства молчание. Первой начала соседка:
— Ото так, значит. Есть у нас парубок дуже гарний. И роду крепкого, и с лица тож — хоч в газету, хоч в телевизор! Ходят коло нього дивчата, а вин до их ниякой уваги. Бо думает та гадает за одну кралю, за карии очи, за чорную ко́су. И нема йому спокою ни в день, ни в нич. Порадьте, будьте ласкави, що йому, бидолаге, робити? Бо дуже сумуе.
Она замолчала. Заговорила Настасья Петровна:
— Чо нам-то? Нам-то чо? А пускай тот красавчик в город слетает, платочек покупает, слезы осушает.
— Нащо ж йому в город? Йому и тут можна купити чого треба. Ось у вас е товар, у нас купец.
Настасья Петровна поглядела на меня. Отчаянно мотаю головой. Но она с явным удовольствием продолжает игру.
— Что товар-то заглазно продавать? Коли свашить, так свашить! Скажите нам купца-то.
— А купец наш Андрей Тарасович Кирпонос!
Господи, я чуть не умерла. И ужас и смех разбирает. Катька в меня вцепилась, ревет, шепчет:
— Не ходи за него, нянька! Не ходи!
Настасья Петровна поднялась, низко поклонилась гостье.
— Непродажный наш товар-то! Ищите краше нас.
Соседка, сбившись с тона, в сердцах сказала:
— Меня байдуже! Та що ж вона тут у вас маком сидит? Хлопец моторный…
Но Настасья Петровна выдержала до конца.
— Нет, не поспел наш товар.
— Не потрафил купец, значит?
— Ну!
Соседка встала и молча пошла к двери. Настасья Петровна подала пальто, поклонилась. Так та и ушла, не простившись, будто смертельно обиженная. Господи, думаю, что теперь будет! Выскочила из своей комнаты. Настасья Петровна глянула на меня.
— На ей лица нет! — Засуетилась: — Садись, доужинай-то. Испужалась! Глупенька, кто насилу заставит?
— К чему вся эта комедия?
— А нельзя! — строго сказала Настасья Петровна. — Дело не шуточное: человек мучается. По порядку надо.
Какие-то неписаные правила здесь. Так поверху-то не видно. А чуть дольше поживешь и заметишь. Знаешь, мне жалко Кирпоноса. И стыдно, точно я в чем-то виновата.