Зной был нестерпим по-прежнему, природа молчала, и было что-то мрачное в этом загадочном молчании.
— Ты вот что скажи, — обращается Стайкин к Солодову и смотрит на медленно растущую точку на дороге, — ты что больше любишь: жить или существовать?
— Первое! Ведь человек живет, а животное существует.
— Я тоже. А жить надо так, чтобы счастье шло, как вода на плот. Помню, приехал сюда после института, и таким скучным все показалось: солнце скучное, воздух скучный, магазины, площади, улицы — скучные, даже сад городской, где так много красивых, хе-хе, и тот скучный. А все потому, что я скучными глазами смотрел. Теперь не то — дом имею, машина вон стоит. Где достал? Лотерейный купил у знакомого да подмазал ему еще — чтоб молчал. А люди думают: Стайкину посчастливилось. Так-то, братец! Одним словом, «богат и славен Кочубей».
В это время точка на дороге вырастает в женщину с гладкими, словно полированными икрами. Стайкин глазами голодного волка следит за ней. Стакан в руке его опрокидывается, и на землю тянется ниточка ликера, тягучего, как сусло.
— Эту без денег не припостелишь. Знаю я таким цену, — слащавит Стайкин, провожая женщину жадными глазами. — Такие вот и толкают мужчин кого на подвиг, кого на преступление.
— Хватит, Петр! Не дашь ли денег взаймы? Если б не рассеянность моя, не просил бы, поверь мне.
Но Стайкин или не расслышал вопроса, или пропустил мимо ушей, продолжая прерванную мысль:
— Ты вот сам посуди, что за жизнь была, — кнутом ее да ниже пояса. Работища да сонбище, сонбище да работища. А в карманах что?! В одном смеркается, а в другом заря занимается. Ну, думаю, Петр, баста: по течению только дохлая рыба плывет, а ты ж человек! От трудов твоих праведных не нажить тебе палат каменных. Хочешь счастья — дерзай.
— Насколько я тебя понял, ты привык кусать больше, чем можешь проглотить. Ведь это же нечестно! Ведь ты… Ведь ты… — Солодов махнул рукой. — Да что говорить! Сам знаешь, кто ты!
— Ээ… Алексей, куда загнул — «нечестно»! А ты объясни, что значит «честно», а что значит «нечестно». — Стайкин, хитро улыбаясь, посмотрел на Солодова. — Кто знает, где проходит линия честности, через которую мы переступаем. Кто?
— Замолчи, Петр! Все это отвратительно, если хочешь — гнусно.
— Ха-ха-ха… Красиво — как в кино! — съязвил Стайкин и замолчал, разглядывая Солодова плутоватыми глазами.
На дороге показалась крытая грузовая машина. Как только грузовик поравнялся с сугорком, из кабины выскочил паренек с серой кепкой в руке, которую он тут же обронил и не поднял. Он был сильно взволнован; как только подбежал к сидевшим, несвязно затараторил:
— Братки!.. Бензинчику б!.. Из леспромхоза я… Мать вон в больницу везу… При смерти… А горючего только-только…
Стайкин выслушал его довольно равнодушно, как слушают в городе прогноз погоды. И так же равнодушно ответил:
— Не могу. У самого лишь до города дотянуть. Машины часто ходят — попросишь.
Но шофер не унимался и со слезами в голосе выдавил:
— Братки! Выручите, заплачу. Сколько угодно заплачу!
— Я же сказал: не мо-гу! Что мне, машину бросать? Не велосипед ведь! — холодно оборвал Стайкин.
Из глаз паренька поползли светлые капельки. Солодов пожалел парня не потому, что тот заплакал, а потому, что понимал его состояние, и все-таки смолчал.
Парень убедился, что напрасно тратит время, зло повернулся:
— У… сволочи…
Когда за машиной осела пыль, Стайкин проговорил:
— Расканючился, дурак! Выходит: отдай жену дяде… Дудки! Не те нынче люди!
Солодов подумал: «А ведь он прав! Не идти же нам до города пешком!» Но вслух сказал:
— Ну и жестокий ты человек, Петр!
— Позволь! За что ты ругаешь меня? Я ведь не браню тебя за то, что ты не одного со мною мнения. У каждого своя точка зрения. А людей у-у-у-у-ух как много! И не надо делать кругленькими всех. — Стайкин помолчал и примирительно добавил: — Знаешь, Алексей, бросим все к черту. Пусть на том свете разбираются, кто прав, а кто виноват. Выпей коньяку! Мировой напиток. Говорят, его в Москве нет, а я вот достал, через знакомых.
И он с довольным видом стал рассказывать о том, как один кавказец, из тех, которые каждое лето берут на абордаж наши базары, доставил ему за наличные ящик коньяку.
Солодов слушал его и с грустью смотрел на легковую машину и на маленькую фигурку, терпеливо косившую траву.
— Постой-постой! Ты почему не пьешь? — оборвал свой рассказ Стайкин. — Или деньги мои жалеешь? А, понимаю, не можешь переварить мое признание. Плюнь на все. Что дало тебе твое бескорыстие, а? Квартиры нет, брючки одни, и те штопаные. Так-то, братец! Гвоздей достать и то деньги нужны.