А я сам, в конце концов? Я сам зачем пошёл в школу? Зачем взял эти смехотворные десять часов, совершенно ничего не решающие для меня в финансовом плане? Разве не затем же? Разве не для того, чтобы поделиться с детьми хоть частичкой того тепла, которое, как ни странно, всё ещё сохранилось в моём сердце? Я ведь тоже: «просто делаю свою работу» честно и добросовестно… правда, так трудно об этом помнить в том коллективе…
И я ничего не ответил. Просто тронул струны. Я не готовился к выступлению. Не заучивал эту песню и её ноты или аккорды, я просто хорошо помнил эти слова. И эту музыку. С самого своего детства.
Пусть, не впопад, может быть, не уместно… но меня прорвало. Это рвалось из души, шло от сердца. С болью, с щемом, со слезами, которых я-таки не сумел удержать — они заставили поле зрения помутнеть, а меня тщетно промаргиваться. Боже… не думал, что вообще ещё умею плакать…
— 'Буквы разные писать
Тонким перышком в тетрадь
Учат в школе, учат в школе,
Учат в школе.
Вычитать и умножать,
Малышей не обижать
Учат в школе, учат в школе,
Учат в школе.
Вычитать и умножать,
Малышей не обижать
Учат в школе, учат в школе,
Учат в школе.
К четырем прибавить два,
По слогам читать слова
Учат в школе, учат в школе,
Учат в школе.
Книжки добрые любить,
И воспитанными быть
Учат в школе, учат в школе,
Учат в школе.
Книжки добрые любить,
И воспитанными быть
Учат в школе, учат в школе,
Учат в школе…' — я пел. Наверное, это было не очень красиво. Уж точно не похоже на классическое советское хоровое исполнение детскими голосами, к которому я, да и все мои соотечественники привыкли. Но… я пел даже не для сидящей напротив меня женщины, которая ведь, на самом деле, к школе и учителям не имела отношения. Я пел для себя. Я самому себе напоминал о том, о чём нельзя забывать, но я, всё равно, забыл в суете, от чего и было теперь так больно. Мир — это не только Власть, Смерть, ресурсы, изворотливость и борьба. Мир — это ещё и настоящая искренность, и огонь в сердце, и плевать, что сделали с горящим сердцем Данко — он ведь его вырвал из груди не для того, чтобы оно уцелело, а для того, чтобы светить… и потому, что не мог не вырвать, так как слишком жарко и больно оно там внутри горело…
Я пел. Песенка не сложная, ритмичная. Музыку для неё я подбирал на ходу. Она, наверное, была совсем не похожа на оригинальную. Да и не могла быть похожа — набор инструментов-то совершенно другой. Почему-то мне кажется, что в оригинальном наборе гитары-то, как раз, вовсе не было. Я подбирал, как умел. Кстати, наверное, впервые в жизни, подбирал аккорды на слух, по ходу, а не по бумажке. Они лились как-то сами собой, естественно…
Не знаю, как это выглядело со стороны. И никогда уже не узнаю — Лариса Валентиновна не вела записи. И я не вёл. И камер в кабинете не было. Так что, единственный, кто видел этот позор со слезами на глазах и временами перехватываемым спазмом горлом, это она.
Песенка не сложная. Но довольно длинная. И, пока пел, я успел прийти в себя. Успел поостыть. И слёзы высохли. Их, кстати, и было-то не много — они даже по щекам не побежали, не хватило их даже для этого. Всё ж, мужчины на слезу скупы, даже, когда их-таки пробивает…
Так или иначе, а я успокоился. После испытанной и вышедшей наружу сердечной боли, стало как-то… легче на душе. Появилось умиротворение. И чувство благодарности.
Я закончил песню, остановил ладонью струны.
— Спасибо, — искренне сказал я, открыто посмотрев психологине в глаза. — Мне, оказывается, это было нужно.
— Пожалуйста, — улыбнулась она. — Споёшь ещё? Я ведь вижу: руки по инструменту соскучились.
— Почему бы и нет? — улыбнулся я. И спел.
Долго пел. Все те песни, которые уже успел исполнить и «написать» в этом мире. И те, что пел до этого сам, и те, что «писал» для Алины. Я ведь их все хорошо успел заучить — легко воспроизводилось.
Хотя, нет, не все. Высоцкого я больше не пел. Зарёкся. И пока свой зарок соблюдал.
Полтора часа сеанса проскочили как-то совсем незаметно. Вроде бы, только сел, а уже пора уходить. Всё ж, время — очень относительная штука. Я с сожалением опустил гитару и запаковал её обратно в чехол. С ещё большим сожалением отставил чехол с ней от себя в сторону и приготовился подниматься.
— Зачем? — удивилась девушка. — Оставь себе. Я всё равно не умею на ней играть.
— Но… — как-то растерялся я. — Она же такая дорогая…
— Дорогая? — удивлённо вскинула брови она. — Не знаю. Это ж, всего лишь, деньги, — недоуменно пожала плечами она. А я осёкся, задумавшись: а пользуются ли вообще Дворяне деньгами, как таковыми? Знают ли они, не то, что их ценность, а, что они вообще такое? Что-то про «обедневших дворян» я в этом мире вообще не слышал. — Бери-бери, она твоя. Думаю, сколько бы она не стоила, это, всё равно, меньше, чем может стоить эксклюзивный частный концерт звезды всеимперского уровня.