— Катерина, ты свободна. Можешь идти, — повернулся он ко всё ещё стоящей рядом со мной женщине в белом халате, которая меня сюда привела.
— Но, Вадим Саныч… — начала возражать женщина.
— Не волнуйся, найдётся и без тебя, кому его проводить. Иди, — чуть-чуть надавил на неё полковник.
— Хорошо, я поняла, — неглубоко поклонилась ему женщина и всё ж покинула кабинет, не забыв затворить за собой дверь.
Дождавшись её ухода, полковник спокойно произнёс, всё так же внимательно глядя на моё лицо.
— Двадцать плетей, — прозвучал его голос.
— Разрешите вопрос, господин полковник?
— Разрешаю, спрашивай, — кивнул он.
— А, если я их убью? — так же внимательно и серьёзно рассматривая самого полковника, задал свой вопрос я.
— Кого убьёшь? — недоумённо переспросил он, слегка сбитый с толку такой неожиданной и не совсем понятной формулировкой.
— Исполнителей. Тех, кто попытается выдать мне назначенные вами плети? — спокойно и серьёзно спросил я, всем своим видом демонстрируя, что эти слова не шутка. Совсем не шутка. Вообще, ни разу, не шутка.
— Та-а-ак… — протянул усач. — А, если исполнителем буду я сам? Тоже убьёшь?
— Попытаюсь, — спокойно ответил я. — Возможно, не получится. Всё же, Ранг у вас должен быть соответствующий должности. Пестун, не меньше. Но, не сейчас, так позже. Когда вырасту и окрепну. У меня хорошая память на врагов, господин полковник.
— Враг… — попробовал на вкус услышанное слово он. — Не слишком ли?
— Не слишком, — мрачно ответил я. — Если что-то сын может простить родному отцу, то это совершенно не означает, что он может простить и позволить подобное постороннему левому херу, господин полковник.
— Враг… — повторил он, нахмурясь.
— Так, что будет, если я убью исполнителей, господин полковник? — повторил свой вопрос я.
— Под суд пойдёшь, и поедешь за полярный круг, пользу обществу приносить, — проворчал он.
— Разрешите исполнять, господин полковник? — щёлкнул каблуками я.
Он замер и с подозрением уставился на меня.
— Что исполнять? — уточнил он.
— Убивать исполнителей, господин полковник, — ответил я совершенно серьёзно, без стёба, шуток или сарказма. С действительной внутренней готовностью именно так и поступить. — Быстрей убью, быстрей осудят, быстрее уеду…
— Так, стоп! — прихлопнул он ладонью по своему столу. — Достаточно. Время остановиться и начать сначала. Иди сюда, садись, — велел он мне, указывая на ближайшее к нему кресло, стоящее возле «ножки Т» его стола для совещаний.
Я не стал противиться. Спокойно прошёл и сел.
— Давай ка остановимся, выдохнем и попробуем начнём знакомство с начала, — сказал он, другим уже тоном. Меня зовут Вадим Александрович. Я третий сын Князя Булгакова. Ранг имею, как ты верно предположил — Пестун. Исполняю должность Директора Царско-сельского лицея, — подал он мне пример и, после этого, выжидательно посмотрел на меня, предлагая теперь представиться мне.
— Юрий, — подумав, ответил я.
— Просто, Юрий? — уточнил он.
— Да, просто — Юрий, — кивнул я.
— Ладно, — вздохнул полковник. — Пусть будет, пока просто, Юрий. Не знаю, что у вас там с Петром Андреевичем произошло, из-за чего вы оба на таком взводе, что готовы кидаться на окружающих и драться до смерти. Но это, наверное, меня и не касается. Я понять не могу, почему у тебя такое отношение к моему заведению? С чего ты готов даже на каторгу пойти, лишь бы только не быть лицеистом?
— Я ненавижу офицеров! — на секунду прорвалось то, что было в душе. Настоящие, истинные, искренние чувства, живые и сильные, эмоционально заряженные настолько, что под моим взглядом, а произнеся это, я резко развернулся всем телом на кресле к нему и посмотрел точно в глаза, полковник даже вздрогнул и поёжился. — Я не хочу иметь с ними, и с военной службой совершенно ничего общего. Мне хватает той крови, которая уже пятнает мои руки, чтобы идти убивать ещё и по непонятно чьему приказу. Надо мной нет и больше никогда не будет командиров, которые будут решать за меня! Моя жизнь — моя Воля, мои решения, моя ответственность. И ничья больше.
— Серьёзное заявление, — медленно откинулся на спинку своего кресла полковник.
— Идти на каторгу и на смерть я готов только за это. И это будет только моей волей, моим решением и моей ответственностью, — уже гораздо спокойнее, взяв себя в руки и вернув самообладание, ограничения и эмоциональные щиты на место, добавил к сказанному я.
— Позволь, но какая ж «воля» на каторге? — подкрутил другой свой ус полковник.
— Моя, — пожал я плечами. — Можно быть свободным и в кандалах. Свобода — это то, что внутри, а не снаружи. А «срок» не вечен — после «отсидки» я вернусь, не имея уже никаких долгов ни перед кем.