Вообще, планировка местного Царско-сельского Императорского Лицея даже близко не была похожа на планировку его аналога из мира писателя. Да — я не поленился и проверил: вообще ничего общего, кроме части названия и географического местоположения.
Хотя, если рассматривать не само «мизерное» здание писательского Царско-сельского Лицея, в котором воспитывалось Солнце Русской поэзии, а Екатерининский Дворец, стоящий рядом, и всю его огромную территорию… то сходство уже кое-какое угадываться будет. Если представить, что само центральное здание дворца — это административный корпус, то с одной стороны от него (условно сверху) будет находиться часть территории с казармой, плацем, столовой и иными элементами бытовой и учебной инфраструктуры, отданная под первые два курса, а с другой (условно снизу) будет располагаться остальная часть, отданная под старшие три курса.
Но, опять же: очень всё будет приблизительно и условно — миры разные, и назначения объектов разные. Соответственно, и форма с планировкой тоже будут отличаться. Так, к примеру, на картах писательского мира не существует трёх зданий общежитий, стоящих на «старшаковской» части Лицейской территории. Не существует и учебных корпусов, и спортивного комплекса, и малых полигонов, и центральной Арены для соревнований… Много чего не существует на тех картах из того, что есть в этом мире.
Медпункт располагался непосредственно в административном здании, в левом его крыле, если смотреть на это здание со стороны первокурсников. Если же делать это со стороны курсов старших — то в правом.
Так вот, в связи с моим резким «повышением», для меня внезапно открылась новая, ранее недоступная часть комплекса. Та, в которой я ранее ещё никогда не был. И впечатления от неё… были на самом деле мощные. Словно бы я действительно шагнул с территории почти стандартной военной части на территорию дворцового парка — настолько разительными были контраст и отличия. Никаких плацев, укатанных в асфальт и бетон, никаких «безликих коробок» казарм — парк, фонтаны, статуи, позолота, изящная архитектура, чинно гуляющие по парковым дорожкам и аллеям одиночные студенты или их группки, передвигающиеся без строя…
Да, такой резкий переход способен обескуражить и куда более психологически крепких людей. Не то что, такую впечатлительную и творческую натуру, как моя.
Жаль только, что сейчас уже первое декабря, и большей части здешних красот уже не видно. Нет того полного великолепия, какое, должно быть, бывает здесь весной, летом и ранней осенью — фонтаны уже отключены, а листья деревьев облетели. Да и солнца на небе сегодня не видно из-за туч, поэтому не горят его лучи на позолоте статуй и зданий…
Однако, всё равно, круто! Нет, честно, я готов снять шляпу (если бы она у меня была) перед людьми, задумавшими, спроектировавшими и построившими это место. Потрясающая идея.
Особенно, административный корпус. Ведь он, получается, тоже двойственный: та сторона, что повёрнута к первокурсникам — серая «прямая, параллельная и перпендикулярная», как и положено быть армейским зданиям, а та, что повёрнута сюда… натуральный дворец, со всем, что дворцу положено. И, проходя его насквозь, попадаешь, словно через волшебный портал, в другой мир…
Могу представить, насколько сильно это должно действовать на Лицеистов в момент их перехода со второго курса на третий… после двух полных лет муштры и казармы…
Боюсь даже предположить, какой дикий разгул и разврат творится здесь после этого перехода, в сентябре…
Но сейчас декабрь. Первые его числа. Успело всё успокоиться. Поэтому, по аллеям чинно перемещаются красивые благородные Лицеисты и Лицеистки, ведут чинные разговоры… благодать!
А я держу путь к зданию мужского общежития третьего курса, держа в руках папку с бумагами о моём переводе и назначении, которую получил от Екатерины Васильевны на выходе из больничного крыла, и которую теперь должен передать куратору теперь уже моего курса. О личных вещах Екатерина Васильевна велела не беспокоиться — их доставят сразу в мою комнату. Возвращаться за ними в казарму не обязательно.
Однако, «не обязательно» не означает «запрещено». Так что, я всё-таки сходил. Подгадал момент, когда рота должна была быть в казарме, а не на занятиях, что не сложно, если уже на зубок знаешь их распорядок дня, и зашёл — ведь, по «пацанским понятиям», исчезать, не попрощавшись — западло. А я ведь успел в этом коллективе прижиться, в «авторитеты» выйти — не хухры-мухры, а с администрацией открыто воевал! Не страшась наказания, нарушал установленные «властями» порядки — открыто и демонстративно. Такие жесты «пацанские» коллективы любят. Это считается признаком крутости… А уж теперь-то, когда мой демарш закончился яркой и однозначной «победой»… Ведь, как ещё рассматривать перевод меня через два курса сразу, кроме победы? Мальчишки ведь не знают обо всех подковёрных движениях, совершённых моим отцом, раде осуществления этой моей «победы». Не знают и о личном ходатайстве полковника к Императору. И, если когда теперь и узнают, то точно не теперь и не от меня.