— Как же, ни перед кем? А Семья? А невеста?
— Семья от меня один раз уже отказалась, откажется и ещё раз. А невеста… это я её выбирал? Нет. Это был выбор отца, а значит, я тут тоже никому ничего не должен. Найдут ей другого жениха — не впервой.
Я говорил, а сам понимал, насколько же дикая мешанина из чувств, комплексов и психологических травм писателя и Княжича сейчас из меня лезет. Хм, пожалуй, даже этот разговор сейчас больше был нужен мне самому. Как бы иначе мне бы удалось узнать, насколько у меня серьёзные проблемы с психикой… опять. Проблемы, которые придётся решать. Голову — лечить. Опять.
— Но, если же возможно быть «свободным и в кандалах», то, почему нельзя быть свободным в форме?
— Потому, что зеку, в отличие от военного, никто не прикажет убивать. И зек не обязан идти самому приказывать другим убивать. Единственное, что требуется от зека — выполнять распорядок и ждать конца своего срока, который точно определён и известен. Больше ничего от него не требуется: просто не доставлять проблем.
— Понятно, — хмыкнул полковник. — Идейный, значит… Это сложнее.
— Какой уж есть, — равнодушно пожал плечами я.
— Но, Юрий, а ты знаешь, что лицей — это ещё не Военное Училище? После лицея идут не только в армию?
Я молча показал пальцем на своё плечо, где красовался золотой погон армейского образца. Обер-офицерский погон, золотой, с одной красной полоской по центру, только вместо маленькой звёздочки, поверх этой полосы крепилась «золотого» цвета вышитая буква «Л». У «унтеров» и рядовых в этом мире, «золота» на погонах не было.
— Да, ты прав, — вынужденно согласился полковник. У него самого на форме красовались точно такие же погоны, только красных полос на них было две, а не одна. Да и буква «Л» отсутствовала, что явным образом указывало на полностью «армейский», а не «гражданский» характер его звания. — Обер-офицерское звание Прапорщика присваивается всем лицеистам сразу по факту зачисления. И это звание остаётся с тобой, даже в случае отчисления. Но именно в армию, после окончания учёбы, идти никто не заставляет. Многие наши выпускники идут по линии гражданской службы, научной деятельности, либо возвращаются в свои Княжества, в Дружины или на иные важные для Рода места. Так что, поздно отнекиваться от «офицерства»: каждый проявивший Дар в Империи — офицер. Все Одарённые, обоего пола — военнообязанные. Все имеют звания. И Дружинники, и учёные, и Князья. Твой отец, кстати, имеет звание Полного Генерала. Собственно, как и любой Князь или Генерал-губернатор в Империи. Других вариантов просто нет.
— Есть другие варианты, — не согласился с ним я. — Уверен, у тех наёмников, которые, раз за разом, с упорством, достойным лучшего применения, пытались меня убить, Имперских званий не было точно.
— Это ещё, кстати, не факт, — ухмыльнулся полковник. — В наёмники, вообще-то, обычно именно бывшие военные чаще всего попадают.
— Вариант каторги вы так и не отбросили.
— Почему же? Суд назначает наказание, но званий не лишает… да и… суд у Дворян свой. Императорский. Признаюсь, я немного слукавил: за убийство пары-тройки Бездарей, тебя бы точно на каторгу не отправили. Максимум, виру назначили бы. Бездари же.
— А, если убить Одарённого? — нахмурился я. Всё ж, настолько откровенное социальное неравенство всё ещё царапало по воспитанному «общечеловеческими ценностями» его мира чувству справедливости писателя.
— С Одарённым всё, конечно, сложней, — признал полковник. — Там каждый случай разбирается отдельно: была то дуэль, защита жизни, Кровная Месть или Княжеская междоусобица. Там уже действительно может Императорский суд подключиться… если, конечно, Князья сами не разберутся между собой.
— Понятно, — медленно протянул я, начиная осознавать глубину той зад… кроличьей норы, в которую угодил.
— Знаешь, Юрий, я не знаю, что у вас произошло с отцом, и откуда у тебя такая жгучая ненависть к офицерству, как таковому, но я — Директор учебного заведения, в которое ты, так или иначе, зачислен. И варианта отчисления для тебя нет — я Петру Андреевичу не раз жизнью обязан, сам понимаешь — его просьбу исполню. Не хочешь в армию — никто не неволит. Учись, сдавай экзамены, поступай в Университет, занимайся наукой. Но — после окончания лицея, — спокойно и разумно говорил полковник. Он говорил, я молчал, обдумывал. — Однако, пока ты находишься здесь, в подответственном мне учебном заведении, будь добр — прояви уважение к его правилам. Пусть даже только к форме, а не к духу. Ты ведь учишься не один. Твоё поведение зримо другими и влияет на их поведение. Если ты продолжишь открыто демонстрировать норов и нарушать субординацию, я, для сохранения дисциплины и порядка среди других студентов, буду вынужден вмешиваться и применять карательные меры. Я вижу, ты — достаточно разумный человек, и можешь меня понять.