— … и что же, так и стоите на границе? Неужто у Молниеносного зубы затупились? Или нрав смягчился? — смог расслышать я знакомый голос полковника Булгакова.
— Не в этом дело, Вадик, — прозвучал после тяжёлого вздоха ответ моего отца. — Не в этом дело… Там сейчас очень туго в один узел сплелось столько всего, что ситуация совсем не так проста, как кажется. Борису просто не дают отдать тот самый приказ. Контрразведка проворонила подготовку к этой провокации, и мы упустили время. А теперь наша нынешняя группировка всё ещё недостаточна…
— Почти три десятка Богатырей — недостаточно? — изумился полковник. — На какую-то «Польшу»?
— Недостаточно, — хмуро ответил генерал. — По данным разведки, на той стороне сейчас порядка сорока Паладинов, восемь Пехливанов… и даже десяток Инкских Авкапхуру обретается. Так что, соваться туда — самоубийственно для нынешней группировки, Вадик. А снимать ещё Богатырей с других направлений — сложно, долго и опасно. Особенно сейчас, когда на востоке Осенсеи зашевелились. Да и Бессмертные снизу тоже своего не упустят, если мы в серьёзную войну ввяжется.
— Подожди, но Ханьцы же наши союзники? — нахмурился Булгаков. — Да и с Японией у нас «Вечный Мир»…
— На бумаге, — вздохнул снова Долгорукий. — На бумаге… на бумаге мы и с Европой в «мире» находимся. И с Инками торгуем. А по факту… одни только Персы своё Слово ценят.
— Грустно, — проговорил Булгаков. Какое-то время они неторопливо шли молча. Потом полковник снова заговорил. — Но, послушай, Пётр Андреич, не можем же мы такой плевок в лицо без ответа оставить?
— Не можем, — хмуро сказал генерал. — И не оставим. Подготовка уже идёт. У Бориса хорошая память и такие плевки он не забывает.
— Не сомневаюсь, — мрачно ухмыльнулся Булгаков. И снова оба замолчали. Они вообще разговаривали неспешно и с большими паузами.
Однако, именно эта пауза долго не продлилась. Не выдержал первым полковник.
— Пётр Андреич, а может…? — с куда большей живостью в голосе задал он вопрос моему отцу. И по тону его легко было понять, что вопрос относится уже к совершенно другой теме, нежели прежние реплики. Вот только, к какой?
— Не ной, Вадик, — поморщился отец. — Сам же видишь результаты.
— Вижу… вот только, может, всё-таки… а? — просительно заглянул в глаза гораздо более рослого Долгорукого Булгаков.
— Никаких «может». Раньше, может и можно было «может». Но, теперь, точно нельзя! Напоминаю, если ты забыл: Борис одобрил. И он будет следить. Не забудет — сам знаешь, — веско и с намёком ответил Долгорукий, глядя сверху вниз, точно в глаза Булгакову. — Это уже не дело Рода, а дело Империи.
— По живому режешь, Пётр Андреевич, — покачал головой Булгаков, слегка сдувшись под этим взглядом. — Но я правда уже не знаю, чем ещё надавить. Не смертью же ему настоящей грозить?
— Что поделать, Вадим, если он настолько тяжек и ленив, что развивается только под давлением, — с тяжким вздохом и грустью в голосе ответил Булгакову Долгорукий. — И, чем сильнее давление, тем быстрее развивается. Мы ОБЯЗАНЫ создавать ему такое давление постоянно. Сейчас не та ситуация в мире, чтобы иметь роскошь пренебречь даже малейшей возможностью пополнения сил Империи. Мы в слишком шатком положении, каждый Одарённый на счету…
— Но у меня уже идеи кончаются, как ему ещё можно создать «давление». Рычагов-то не осталось: отчислить нельзя, физические наказания — чреваты, карцер… лучше вообще не вспоминать. А назначить новый экзамен на Ранг, раньше, чем через год после предыдущего, результат которого страшно озвучить даже Императору… нам просто не дадут.
— Да… смертью теперь нельзя, — задумчиво проговорил отец. — И эта… прошмандовка Борькина куда-то запропастилась, как назло… — с досадой повёл плечом и поморщился он. — Слишком умная оказалась, не желает на огонь лететь вслед за ублюдком своим. Жить хочет…
— Да и чем испугаешь того, кто уже столько времени под смертью ходит? — хмыкнул Булгаков, отворачиваясь от Долгорукого.
— Ты знаешь, чем, — с нажимом ответил генерал.
— В… — начал было Булгаков, но осёкся, замер, повернулся точно в мою сторону. — Вот стервец! — ругнулся он и махнул рукой, после чего моя нить, соединявшая пруд с «телескопом», оборвалась, сорванная резким порывом острого ветра. Да и поверхность пруда пошла сильной рябью, с которой я не мог справиться. Пришлось резко возвращать внимание из прибрежного объёма воды к себе, чтобы не стало хуже, итак-то мути с тошнотой избежать не получилось. И было мне так нехорошо, что едва успел добежать до унитаза. Ни о каком повторном возобновлении наблюдения и речи быть уже не могло, от белого друга до койки бы доползти…