Вернулась к секретеру и блокноту, лежавшему на нем.
Как только открыла его с первых же страниц стало понятно разительное отличие его от предыдущих. Складывалось ощущение, что папа, и правда, был очень молод, когда писал их. Не было присущей ему структурированности заметок, буквы плясали, подчерк плохо подавался чтению, будто писали при сильных эмоциях, боясь упустить мысль.
Я мало что понимала. Речь шла о каких-то артефактах, и древесине.
Если мне не изменяет память, именно из-за этого исследования и пропал мои отец. Но родня твердила в один голос, что эту тему он начал изучать прямо перед пропажей. Блокнот доказывал, что это совсем не так, и еще со студенческих пор папу интересовал вопрос накопителей, заменивших родовые дома.
Стала читать усерднее, пытаясь вдаваться даже в незначительные детали. В основном там описывалось сердце какой-то древесины, и процесс извлечения, а также пометки о артефакте, который мне встречать не приходилось.
Хотелось понять, о чем же речь изо всех сил, но давалось мне это с трудом. На полях заметила пометку: «Уолберг».
- Это же семья Анжелики, - тут же поняла я.
Постепенно текст менялся, все чаще в нем стали появляется ссылки на какую-нибудь литературу. Так же почерк стал более мелким убористым, пропала в нем некая угловатость, а записи становились подробнее и четче. Каждая запись теперь имела дату своего занесения в блокнот. Из чего можно было сделать вывод, папа не оставлял этого исследования никогда. Хоть и понемногу, можно сказать даже по крохам, но он постоянно добавлял сюда год за годом всякую новую информацию.
Я прочла о каком-то странном процессе извлечения сердца из древесины, но, к сожалению, половина слов были на непонятном языке. А еще меня заинтересовала приписка, очень мелким неразборчивым почерком «найти артефактника».
Я была уверенна, что прочла что-то очень-очень важное. Чутье подсказывало потянуть за эту ниточку.
Первое, что решила сделать - это показать завтра эти записи Анжи. Не то чтобы доверяла ей на сто процентов, но я доверяла Лис. И этого было достаточно.
От размышлений меня отвлек странный стук. Я догадалась, что он доносится из совиной башни.
Вскочив, я помчалась туда. Кривляка, как и бабушкина сова, была дома. На улице шел сильный дождь, и значит только одному ненормальному филину пришло бы на ум явиться в такую погоду.
- Патрик, - я открыла окно башни и впустила птицу.
С его серых перьев буквально капало. Я быстро вернулась в комнату и взяла полотенце из шкафа. Когда зашла назад в башню, филин, уже расположился на деревянной жердочке по соседству с Кривлякой. Та в свою очередь кидала на него уничижительный взгляд. Мол: «шастают тут всякие в такую погоду и спать мешают».
Я подошла к филину и укутала птицу, а затем и слегка потерла его пушистым полотенцем.
Он не сопротивлялся. После решила подсушить перышки бытовой магией. Уж это выходило у меня отлично, секунда и довольный сухой Патрик уже расправляет от удовольствия крылья.
- И чего тебе не сиделось под какой-нибудь крышей в такое-то время, - пожурила я его, а затем любовно провела рукой по немного влажной круглой головке.
- У-у, - отозвался филин и с его клюва прямо мне под ноги вывалился камушек.
- Вот так послание…, - удивилась.
Подняв неожиданный подарок, я пристально изучила находку. Небольше трех сантиметров, туманно-розового цвета с прекрасной огранкой. Камушек походил на драгоценный, я покрутила его в руках, и поднесла к лампочке, свисающей с потолка. В его глубине светились буквы ПЭ.
- Папа, - я тут же подумала, что эта инициал папиного имени и все что происходит, никак не может быть случайностью.
Загадок становилось все больше. А вот ответов как не было, так и нет.
Оставив всех обитателей башни тепле и уюте, я и сама отправилась в кровать.
Но до полуночи провалялась в безуспешных попытках заснуть. Слишком многое занимало мой мозг. И все самые важные вопросы сейчас касались отца. Я верила, что он жив, но не понимала, почему дед не ищет его. А может поиски ведутся, но просто мне про это ничего неизвестно? Ведь старина Амберс такой скрытный.