Йаати подергал за него, потом повис, зацепившись ногами. Кабель даже не дрогнул. Он вздохнул. Дело, в общем-то, простое, — перебирай себе руками и ползи, как вагончик по канату. Плевое дело, — не будь под ним высоты в двадцать этажей. Только вот выбора у него, увы, не было, — оставаться на этой крыше он не мог. И он пополз вперед, — отчаянно зажмурившись и убедив себя, что всё это просто дурной сон. Но кабель врезался ему под колени и раскачивался, вызывая приступы дурнотного головокружения. К тому же, он ощутимо растягивался под ним, подергиваясь взад и вперед, и Йаати казалось, что он вот-вот лопнет.
Это путешествие заняло словно целую вечность. В самом конце его руки так тряслись, что он просто свалился на крышу, и какое-то время лежал совершенно неподвижно, ничего не соображающий, глядя в пустое белесое небо. Казалось, что оно засасывает его, в какой-то миг он даже испугался, что упадет… туда.
Застонав, Йаати перевернулся на живот, поднялся на четвереньки, потом на ноги. Заковылял к двери. Она, конечно, оказалась заперта. Он тупо подергал её, потом подошел к парапету. Так и есть — такой же бетонный козырек. Йаати сел на парапет, повернулся, спрыгнул, сев от силы удара на корточки. Замер, как завороженный, глядя на пустоту под ногами. Лег на живот — и лишь тогда осмелился заглянуть вниз. Вот он, балкон — рукой подать. Но… как же он сможет…
Словно во сне, он спустил ноги вниз… сорвался, судорожно схватившись за край… тело резко качнуло, пальцы сорвались… Йаати врезался спиной в парапет… и грохнулся на четвереньки. Колени и руки до самых плеч пронзила боль, он зашипел от неё… потом лег на пол, прижался к грязному шершавому цементу, судорожно дыша, не веря в то, что ещё жив. Наконец, звон в голове стих, сердце успокоилось. Йаати поднялся на четвереньки, подполз к двери, протянув руку, открыл её и вполз внутрь. Лишь когда она закрылась за ним, он поднялся на ноги. Больше всего сейчас он боялся вновь увидеть высоту.
Ему вновь очень повезло, — он попал не на лестницу, а в одну из квартир на верхнем этаже. Йаати ввалился в ванную, думая сейчас только о воде. К его невероятному счастью, она тут была. Он буквально присосался к крану, потом залез в ванну и с громадным наслаждением вымылся. Там бы он и уснул, — но из ванной его выгнал голод. Судя по вянущим цветам, дом явно оставили всего несколько дней назад, — даже холодильник до сих пор работал. Правда, вместо привычных продуктов внутри лежали какие-то черные пакеты. Разорвав один, он обнаружил внутри розовато-серую волокнистую массу и осторожно понюхал её. Пахло сырой рыбой, — и он, вздохнув, подцепил её, холодную и влажную, пальцами. На вкус она оказалась вполне сносной, — в самом деле, что-то вроде сырого подсоленного фарша для рыбных котлет, который он однажды тайком попробовал в детском саду, — но выбора, увы, не оставалось.
Не вникая в детали, Йаати слопал всё, что нашлось в пакете, потом кое-как дополз до постели, — и тут же провалился в мертвый сон…
Сжимая в рукавицах стальной прут, часто дыша и настороженно прислушиваясь, Йаати медленно пробирался вдоль задней стены какого-то бесконечно длинного одноэтажного здания, сложенного из бетонных блоков. Было почти совершенно темно, — лишь сквозь заложенные стеклоблоками низкие окна пробивался холодный голубоватый свет. Оно таилось где-то совсем рядом, — Йаати чувствовал его, но никак не мог увидеть, хотя оно пело… где-то у него внутри…
Он ошалело вскинулся на постели. Его разбудило какое-то жужжание в голове. На потолке вполнакала, сами по себе, зажглись длинные лампы. Секунды через две за окном что-то вспыхнуло, — в комнате стало светло, как днем. Режуще-белое свечение перетекло в синее, красное, вновь в белое, — и всё погасло. Йаати словно нырнул во мрак, — ослепленные глаза сейчас не различали ничего. Всё это заняло от силы секунды три. Ещё секунд через пять раздался сильный взрыв, секунду или две спустя — второй.
Соскользнув с постели, Йаати помотал головой и, сделав несколько беззвучных шагов, подошел к матовой стеклянной перегородке, сквозь которую едва сочился мутный полусвет. Легко откатив её, он вышел на балкон и замер, чувствуя, как нагое тело покрывается ознобом в прохладной, пропитанной влагой ночной тьме. Все окна оставались темными, и здания чернели силуэтами на фоне призрачной серо-фиолетовой мглы. Горели лишь бело-фиолетовые уличные фонари, но так тускло, что лишь разбавляли густую, словно жидкость, темноту. В тумане их свет казался странным — очень четкий узкий центральный конус, второй, более смутный, окружающий его, и плавно тающий во мраке ореол. Идеально круглые пятнышки освещенной земли казались островками, приподнятыми над полупрозрачным океаном тьмы.