Недовольно помотав головой, он всё же поднялся, держась рукой за стену. Этот коридор был квадратным, пустым, почти чистым. На полу ровным нетронутым слоем лежала пыль, — никто не бывал тут, минимум, несколько лет. Куда теперь, — вправо, влево?..
Йаати вновь мотнул гудящей головой, пытаясь собрать мысли. Они шли четко, но как-то неохотно, трудно, словно проплывая через какую-то неощутимую, но вязкую среду. Наконец, бессвязные обрывки сложились в карту. Опять налево, да… Мерцающий пунктир ламп там, казалось, уходил в бесконечность…
Йаати прищурился, вновь мотнул головой, — она до сих пор противно кружилась, — и медленно пошел вперед. Движение немного помогло, — он смог выпрямиться, и даже перестал цепляться рукой за стену. Длинный коридор уперся в новую дверь, за ней в прямоугольной шахте железная лестница вела вверх, но невысоко, — этажа на четыре.
Цепляясь за поручни, Йаати побрел по ней, останавливаясь на каждой площадке. Ему стало получше, но не до конца, — голова по-прежнему кружилась, а тело оставалось неприятно тяжелым. Снова коридор, поворот, другой, дверь…
В этот раз он попал в какой-то закуток между дверью и массивной металлической вертушкой. За ней был пустой, ярко освещенный зал, справа — пустая же стойка дежурного. Судя по плакатам на стенах, он попал в полицейский участок, непонятно зачем нужный тут, в глубоком подземелье.
Осмотревшись, Йаати толкнул вертушку и вошел. Внутри царила мертвая тишина, воздух был какой-то пустой, совсем без запаха. Похоже, что уже очень давно тут вообще никого не было…
Краем глаза он заметил какое-то движение, машинально поднял пистолет, хотя и знал, что в таком вот состоянии наверняка промажет. Потом удивленно моргнул.
Дверь слева вела в какую-то небольшую комнату, похожую на караулку. В ней, на стене, мерцало несколько включенных телевизоров, — плоских, словно картины. На одном из них он увидел знакомую уже улицу, на которой беззвучно мельтешили фиолетовые твари, на других, — какие-то крыши и дворы, к счастью, пустые.
Мотнув головой, Йаати подошел к ним. Здесь, глубоко под землей, за множеством стальных дверей, картинка казалась нестрашной и ненастоящей… казалась.
Напротив, у стены, стоял старый продавленный диван, очевидно, предназначенный для наблюдателей, и Йаати захотелось плюхнуться на него. Желание было, разумеется, глупое, он сам понимал это. Даже здесь от одного вида этой мерцающей нечисти в голове пробуждался отчетливый, но жуткий шепоток безумия.
Вдруг на экране полыхнул яркий свет. Угол дома взорвался и обрушился, увлекая массивный гребенчатый пилон, один из двух, создававших защитное поле, которое немедленно погасло. Йаати не видел, что случилось, но понял, что тут не обошлось без орудия трехногой твари.
На какое-то время картинка исчезла в клубах пыли, — а, когда она рассеялась, Йаати увидел, как другие, ирреальные твари, ровной цепочкой втекают в ту самую дверь, в которую он сам прошел совсем недавно. Теперь они двигались удивительно организованно, и очень, очень быстро.
Йаати невольно подумал, что стало с феммой. Он понимал, что должен убираться отсюда, — его отделяло от поверхности несколько дверей, но ни одна из них не запиралась, — но не мог сдвинуться с места, словно загипнотизированный, пока картинка на экране не сменилась.
Наверное, камеры реагировали на движение, или экраны показывали изображение лишь с тех, перед которыми что-то двигалось. Йаати увидел то самое подземелье с «кувшинами», на сей раз — откуда-то высоко сверху. Теперь он понял, что фемма не врала: из-под крышек «кувшинов» выхлестывались вдруг пучки страшных, бледно светящихся щупалец, наверное, нематериальных. Они хватали, оплетая, ирреальных фиолетовых тварей, — и те вновь начинали мерцать, превращаясь уже во что-то невообразимое, одновременно сжимаясь в какой-то жуткий дергающийся шар — который вдруг мощно разрывало изнутри, рассыпая останки по всему залу. Картинка была совершенно беззвучной, и, казалось, не имела отношения к реальности, — но Йаати не мог оторваться от неё. Поток втекающих в зал фиолетовых тварей казался бесконечным, — но это напоминало не битву, а истребление колорадского жука, — или, скорее, казнь.
Но этот безумный, казалось бы, напор имел, однако, явные шансы на успех. С «кувшинами» начинало твориться что-то, явно неладное: едва они вцеплялись в очередную тварь, их начинало трясти, словно током, а потом они… начинали меняться. Их тоже раздувало изнутри, превращая в какие-то шипастые шары, цвет их менялся на какой-то невообразимый, — похоже, что камеры оказались не в силах его передать.