Вышинский: Что же потом вам помешало?
Пушин: Не было никаких практических поручений, так как лицо, с которым я был связан, Ленц, выехало.
Вышинский: Значит, вы прекратили деятельность не потому, что у вас были угрызения совести, а потому, что не было практических предложений?
Пушин: Да.
Вышинский: Вы никому не заявляли о том, что у вас были на душе грехи, преступления, до того, как вас привели в НКВД?
Пушин: Заявления я никому не делал.
Вышинский: Значит, заявление на имя тов. Ежова вы подали не до ареста, а уже после ареста?
Пушин: Да.
Вышинский: А раз вы сами не пришли и не заявили, все остальное теряет всякое значение.
Пушин: Совершенно верно.
Вышинский: У меня больше вопросов нет.
Вышинский: Каким образом вы узнала о преступной деятельности Пушина?
Тамм: Мне были известны его антисоветские настроения.
Вышинский: Откуда?
Тамм: Это проглядывало из всех его разговоров, из отдельных реплик.
Вышинский: Он был членом партии?
Тамм: Да.
Вышинский: А вы были?
Тамм: Беспартийный.
Вышинский: И вы, беспартийный, вдруг заметили, что член партии ведет антисоветские разговоры?
Тамм: Да. В одну из моих поездок в Москву, это было в феврале 1934 года, я по заводским делам был у него в Главхимпроме и там он мне сделал конкретное предложение о том, что нужно заняться диверсионной деятельностью. Я согласился. [c.155]
Вышинский: Он дал вам поручения? Вы все поручения выполнили?
Тамм: Да, выполнил.
Вышинский: Как вы считаете: можно думать, что весь 1935 год Пушин стоял на диверсионной позиции?
Тамм: Полагаю, что да.
Вышинский: Диверсионные акты по поручению Пушина были осуществлены под вашим непосредственным руководством?
Тамм: Да.
Вышинский: Кто осуществлял?
Тамм: Осуществляли Ассиновский, Халезов, Драч, Крушельницкий.
* * *
Председательствующий: Допрос подсудимых закончен. Допрос свидетелей тоже закончен. Дополнительных вопросов нет?
Вышинский: У меня есть вопросы Пятакову. Подсудимый Пятаков, скажите, пожалуйста, вы летали на аэроплане в Норвегию для встречи с Троцким? Вы не знаете, на каком аэродроме вы снижались?
Пятаков: Около Осло.
Вышинский: Никаких не встречалось затруднений при спуске или при допуске аэроплана на этот аэродром?
Пятаков: Право, я не могу сказать. Я был возбужден необычайностью поездки и не обращал на это внимания.
Вышинский: Вы подтверждаете, что вы спустились на аэродром около Осло?
Пятаков: Около Осло. Это я помню.
Вышинский: Больше у меня вопросов нет. Ходатайство к суду: я интересовался этим обстоятельством и просил Народный комиссариат иностранных дел обеспечить меня справкой, ибо я хотел проверить показания Пятакова и с этой стороны. Я получил официальную справку, которую прошу приобщить к делу. (Читает.)
“Консульский отдел Народного комиссариата иностранных дел настоящим доводит до сведения прокурора СССР, что, согласно полученной полпредством СССР в Норвегии официальной справке, аэродром в Хеллере, около Осло, принимает круглый год, согласно международных правил, аэропланы других стран, и что прилет и отлет аэропланов возможны и в зимние месяцы”. (Пятакову.) Это было в декабре?
Пятаков: Так точно.
Вышинский: Прошу приобщить к делу. Теперь вопрос к подсудимому Радеку.
Председательствующий: Пожалуйста.
Вышинский: Подсудимый Радек, скажите, к вам на дачу под Москвой приезжало некое лицо?
Радек: Как я уже показывал, летом 1935 года меня посетил тот же самый дипломатический представитель той средне-европейской страны, который предпринимал первый зондаж в разговоре со мной в 1934 году.
Вышинский: Он приезжал и беседовал с вами в чьем-нибудь присутствии или с глазу на глаз? [c.156]
Радек: Нет, у меня был тогда Бухарин. Мы сидели на веранде, когда подъехал автомобиль, и я через окно увидел этого мне известного господина и, кроме того, двух неизвестных. Так как никакого предварительного извещения о его посещении не было, я был удивлен. Он начал объяснять свой приезд тем, что его посетили два лица, для меня наверно интересных, - профессор Кенигсбергского университета и советник одного из руководителей одной из провинций этой страны, которые должны для меня представлять интерес с той стороны, что Кенигсберг иначе относится к России, чем, скажем, Розенберг, что Пруссия боится Польши, не доверяет ей, поэтому она более заинтересована в активном отношении к СССР.
Я выслушал это его вступление и, так как у нас было решено ни в какие переговоры с этими представителями здесь не вступать, кроме, как я сообщал уже, дачи визы на мандат Троцкому, и так как я не мог ему объяснить причины, то мне оставалось только одно: я начал неожиданно для него издеваться. Началась перепалка по расовому вопросу. И тогда эти представители, видя, что ни в какие разговоры, для которых они приехали, мы, по-видимому, вступать не хотим, уехали.