– И, кстати, об исчезновениях: только попробуй пропасть в ближайшее время.
Он скорчил уморительную рожу, одновременно и умоляющую, и провокационную, пока я продолжала терзать его уши, уже трогательно порозовевшие. А потом вдруг резко, без перехода, посерьёзнел и произнёс:
– Ты спасаешь меня уже второй раз.
От этих перемен меня бросило в жар. Теперь я ощущала его руки на своих плечах даже слишком ясно, и тепло чужого тела – тоже.
…а ещё то, что под футболкой у меня не было ничего.
– Да? – автоматически переспросила я, чувствуя, что тоже краснею. – И когда был первый?
Йен ответил не сразу. А когда заговорил, его слова на первый взгляд не имели отношения к моим вопросам.
– Когда я умер, то некоторое время ещё был способен воспринимать окружающий мир, – произнёс он с пугающим спокойствием. – Тот ещё познавательный опыт – смотреть на собственное тело со стороны, вновь и вновь пытаться вернуться, видеть, как оно переходит из рук в руки. Как трофей, как… как вещь, что ли. Но постепенно ощущений становилось всё меньше. Зрение, обоняние, слух – всё угасало медленно, но верно. Мой мир постепенно превращался в серый лимб, в марево, где изредка вспыхивали блики, и сознание тоже меркло. Нет, я всё ещё осознавал себя, пытался размышлять о чарах, но в какой-то момент промелькнула мысль: а зачем? Даже если получится отвоевать своё тело, то что потом? – Йен замер, на мгновение прикрывая глаза, а затем посмотрел на меня вновь – прямо, откровенно до того, что это смущало. – А потом я вдруг почувствовал яркий, оглушающий страх и такое одиночество… и не сразу понял, что они принадлежат не мне.
В горле как-то разом пересохло. И вспомнились те странные, словно бы чужие сны о серой пустоте… получается, они принадлежали Йену?
– То есть я была права? – вырвалось у меня беспомощное. И дальше слова полились потоком: – Ты появился в моей голове двадцать пять лет назад, да? Ну, конечно, спутался с Салли, когда она спёрла твоё тело… А почему молчал? Она тоже, конечно, редко подавала голос, но ты-то… – и я умолкла, окончательно сконфуженная.
Лицо у Йена приняло страдальческое выражение.
– Урсула, – проникновенно произнёс он моё имя этим своим божественным голосом и, видимо, дождался, пока ноги у меня начнут превращаться в кисель, а потом продолжил: – Я думал, за столько лет знакомства ты поняла, насколько я ужасающе безнравственное, эгоистическое трепло. И чему я мог научить пятилетнюю девочку? Да Салли – и то лучший пример для подражания.
– Салли – лучший пример для подражания безо всяких «и то», – серьёзно возразила я. И неловко пошутила: – Получается, мне повезло, что первым из всех чувств в тебе проснулась совесть?
– Не радуйся, – предупредил он заговорщическим тоном. – Её запасы были невелики и быстро истощились.
– О, ну это же хорошо? Иначе бы роман у нас не случился по техническим причинам.
Йен закашлялся. А я погладила его по волосам, уже совершенно сухим, нежным-нежным, как шёлк, и тихо спросила:
– Ты ведь навещал меня, верно?
Взгляд у него опять стал загнанным.
– А ты всё-таки заметила… Хорхе, конечно, говорил, что надо дать тебе немного времени, чтобы отдышаться, а уже потом вываливать свои чувства, но я не мог оставить тебя по-настоящему, – признался Йен, глядя в сторону. – К тому же опасно было привлекать к тебе внимание Флёр, хотя это не сработало в конце концов… И я некоторым образом провинился перед тобой, а потом хотел попросить прощения, но не как-то между прочим, а серьёзно подготовиться, и…
Я опять ущипнула его за уши – просто потому, что захотелось. А ещё он это заслужил, ну правда.
– Эй, прекрати. Мы, кажется, уже говорили о том, что ты не обязан быть идеальным, да?
– Ну…
– Вот и расслабься, – попросила я ласково. – До меня ещё с прошлого раза дошло, что разборок ты будешь избегать до последнего. Но я тоже, как ты, наверное, заметил, не фанатка драм, так что проехали… Я тебя люблю, – вырвалось у меня внезапно.
Он остолбенел.
М-да, нехорошо получилось. «Не фанатка драм», значит.
Лицо у него некоторое время менялось, как на скетче художника, который пытается изобразить разные эмоции в крайнем их проявлении. Я уже раз двадцать прокляла свою болтливость и то, что выбрала из всех неуместных моментов самый неудобный, когда Йен вдруг сделался мрачным, торжественным и крепко сжал мне плечи.