Борька перестал жевать и завёл глаза на потолок, явно что-то соображая и прикидывая. Потом сказал, подражая манере своей бабушки говорить медленно и напевно:
– А лучший возраст для женитьбы, деточки, примерно лет в семьдесят… Когда можно уже не работать. Целыми днями лежать в постели и любить друг друга… Правильно, ба?
Та засмеялась и ответила с угрозой:
– Но в этой моей теории бывают, конечно, исключения. Для некоторых.
– Да нет! Мне нравится эта твоя теория, ба, – ответил Борька. – Она помогает мне реализовать мой злобный коварный потенциал.
Он хитро покосился на Басса и начал рассказывать:
– Я вчера, ба, с двумя девчонками, как раз, познакомился. Они в проруби плавают.
– Они – моржихи? – переспросила та.
– Ну… Одна – точно моржиха. А вторая – ничего так. Симпатичная.
Александра Степановна опять засмеялась и сказала, уже обращаясь к Бассу:
– Это он тебя развеселить хочет. Ишь, как старается, балабол!
Басс убрал улыбку, которая невольно появилась на его губах: Борька, и правда, для него старался.
– А что, чувак? – опять заговорил тот. – Станем и мы с тобой моржами! Не пойдём в манеж больше. Немного поскакали на лошадях – и будет.
– Ну, может не моржами, но интересы нужны сейчас другие, конечно, – сказала бабушка. – Найти надо чисто мужские клубы – бокс или стрельбу там… Что сейчас у вас, у молодых людей, в моде?
Борька ответил за всех:
– Бокс – он всегда в моде, ба. И очень нам, хорошим парням, подходит, даёт преимущество. Ведь никто никогда не ожидает от интеллигентного пацана внезапного удара в морду… И стрелять тоже надо бы научиться. Ты как думаешь, чувак?
Басс вспомнил свой ночной сон, тут же понял, что древний капитан определённо умел стрелять и драться, и согласился.
А ещё согласился потому, что не мог сейчас видеть Катрин – слишком это больно.
****
Теперь, после расставания с Юми, ночь для Борьки начиналась с первого шага к холодильнику.
Поэтому их холодильник, без всякой зависимости от наполнения, за ночь набирал максимальное количество просмотров. Скоро Борька с опасением стал думать, что этот стальной урчащий ящик когда-нибудь отомстит ему. Он будет приходить к его комнате, открывать без стука дверь, смотреть долгим, пристальным взглядом, выискивая внутри что-то нужное ему, и уходить, не прощаясь.
Иногда Борька встречал возле холодильника отца и делал вид, моментально оправившись от испуга, что ужасно рад встрече. И они с отцом садились на кухне, включали «маленький» свет и разговаривали обо всём – о жизни, о Борькиной учёбе и о работе отца. Не говорили только о том, почему отец с матерью теперь спят в разных комнатах. Да Борька и не спрашивал, понимая, что отец и без того сильно переживает – иногда у него из-под маски спокойствия и уверенности прорывалось что-то.
– Высшая форма мужской любви, сын – это простить и отпустить, – говорил отец вдруг. –Переступить через своё мужское эго. Признать за женщиной право быть счастливой с другим… Особенно, если ты сам ей это счастье дать не можешь.
Борька молчал, прожёвывая, а прожевав, вставлял какие-то возражения.
– Нет, сын. Это не так, – спорил с ним отец. – Именно в этом и заключается высшая форма мужского благородства. Простить и отпустить… Но именно это, как раз, не нравится женскому эго. Женщинам хочется, чтобы мужчина ревновал, орал под окнами: Галя, вернись! Я тебя люблю!.. Им хочется, чтобы он выдирал её когтями у другого самца. Женщинам нравится быть вещью, нравится «принадлежать». Мамочки мои дорогие!
– Ну, не всем, – вставлял своё Борис.
Отец молчал, словно не слышал. Говорил спустя время, не отрывая взгляда от стола:
– Женщины-самки рыцарских отношений не принимают, сын… Они хотят синяк под глазом и разбитую губу. И чтобы новый хозяин-самец отбирал её у старого. Чем активнее отбирает, тем «самка-вещь» ценнее в своих глазах. И в глазах таких же самок-подруг.
– Ну, и зачем тогда нужны такие? – прорывалось у самого Борьки.
Отец поднимал глаза, ясные, понимающие. Спрашивал обречённо:
– У тебя плохо с девушкой, сын?
– Да фигня! Подумаешь! – пытался отшутиться Борька. – Да я уже в подъезде, провожая её домой первый раз, по надписям на стенах понял, чем всё кончится!
– Не надо стараться выглядеть циничным, сын, – осаживал его отец. – Ведь ты же переживаешь, я вижу. Но только мы с тобой – учёные. Пусть нам разбили сердце, но не разбили голову. Нам есть, чем занять мозг... Как там у тебя дела в универе? Как твоя работа по «машине времени»? Продвигается?
Борька кривился от огорчения и откладывал бутерброд с колбасой. Говорил в сердцах: