Я прошла кругом несколько раз: Исакиевская площадь, Зимний дворец, Адмиралтейство, Нева, крыши-крыши-крыши, Исакивская площадь, крыши, Нева, адмиралтейство… Голова моя кружилось, сердце заходилось, дыхание сбивалось, вы мне писали, не отпирайтесь, Адмиралтейство, крыши, Троицкий собор, Спас на крови, Кукурузина, мне ваша исповедь мила, руки трясутся, зубы стучат, Нева, крыши, не каждый вас как я поймет…
Я спустилась, прошла опять мимо Медного всадника, потом по Английской набережной на твой Васильевский: ни страны, ни погоста… Это тоже из школьной программы. Я побродила по пыльным линиям, уже не фиксируясь на маршруте, город все также делился со мной своим настроением, а потом я оказалась возле твоего дома.
Ух, Саша, какой прямо-таки детский страх меня обуял: сейчас мы с тобой столкнемся и ты решишь, что я тебя преследую, а я ведь так классно и гордо ушла от тебя. Смешно говорить, но я вытащила шарф, обмотала его вокруг шеи повыше, чтобы лицо было закрыто чуть ли не по самые глаза, и побежала к метро.
Пересев на свою ветку, я вытащила купленную книгу. Начала читать. Читаю я быстро, по верхам, и как-то не пошло. Не почувствовала я тех эмоций, которые получала от арии. Прежняя равнодушная Маша начинала холодно проглядывать сквозь ураган чувств. Я убрала книгу и решила повторить дома.
Дома мне захотелось устроить ритуал чтения. Чтобы не глотать строчки в погоне за действием, как я обычно поступаю со всеми книжками, я спокойно села на диван, достала книгу и начала читать вслух, с чувством, с толком, с расстановкой, как учили на уроках литературы:
Не мысля гордый свет забавить,
Вниманье дружбы возлюбя,
Хотел бы я тебе представить…
Черт возьми, Саша, ты когда-нибудь читал Евгения Онегина вслух? Почему никто и никогда мне не говорил, что его надо читать вслух, что эти стихи льются как песня, текут и переливаются, поют, разлетаются, кружатся, захватывают, накрывают… Ты читаешь и не можешь остановиться, страницы перелистываются, главы мелькают, во рту сухо, но ты читаешь и читаешь, не смея разрушить волшебство и начать читать про себя.
Начала я около 3 часов дня, а около 8 вечера после такого простого слова «Конец», я закрыла книгу. Потом, Сашенька, где-то час я сидела и думала. Нет, не думала, просто сидела, оцепеневшая, впечатленная, пораженная…
Прежней Маше тут больше не было места.
Часть 1. Глава 5
Я проснулась в 5 утра от того, что голова моя гудела, ноги выкручивало, а глазами было даже больно пошевелить. Смутно помня, что мне надо на работу к девяти утра и в Михайловский театр к десяти, что, наверное, должно было меня смутить, я померила температуру. 38,6… Прогулка с мокрыми ногами под пронизывающим ветром, подъем на коллоннаду, последствия, надо думать, были вполне ожидаемы…
Теперь, Шура, слушай, какая я ненормальная… План созрел в моей дурной голове моментально: в половину восьмого я стояла под закрытыми дверями поликлиники. Даже самые ранние бабушки начали подтягиваться после меня. Я была первая. Врач начал прием в половину девятого, а в без пятнадцати девять я уже была на больничном с 18 по 22 марта. Быстро выпив захваченный из дома парацетамол, две таблетки, чтоб наверняка, не очень понимая, кто я, что я и словно слегка обдолбанная, я поехала на канал Грибоедова. И ровно без пятнадцати десять имела удовольствие созерцать высокую худую фигуру с чистыми (наконец-то), но спутанными рыжеватыми волосами, на фоне желтой стены, ставшей еще более желтой, даже немного оранжевой и какой-то блестящей от первых утренних лучей.
Степа, кажется, не был уверен, что я приду, потому что, заметив меня, радостно встрепенулся и зашагал навстречу. Его большущие голубые глазищи светились и отражали солнце, и от этого взгляда на душе у меня стало хорошо и спокойно. Он взял меня за руки, и сказал:
- Как здорово, что ты пришла, я думал – продинамишь.
- Ты сделал мне предложение, от которого я не смогла отказаться. Тем более, что я никогда не была в опере.
Он удивленно на меня уставился:
- Ты. Никогда. Не была. В опере. Обалдеть!!! Как так получилось то, мама меня с малолетства таскала по театрам, музеям, выставкам, городам и весям. Как, живя в Питере, можно было не побывать ни разу в опере – его светлые глаза были полны искренности, и, заглянув в них, я поняла, что он совершенно не хотел меня обидеть. Он действительно был поражен моей серостью.