- Ну, прости, не всем выпадает родиться в Санкт-Петербурге с культурной мамой, любящей классическую музыку. Некоторые, знаешь ли, рождаются, например, в Новгороде, а мамы у них не имеют денег даже на лишний поход в магазин, не то, что на театр.
Яркий румянец залил его щеки, тонкая шея с торчащим кадыком пошла красными пятнами. Он виновато улыбался.
- Прости меня, пожалуйста, - сказал он, - я просто не подумал. Но так даже лучше. Ты не представляешь, как я тебе завидую. Слушать оперу впервые в жизни, да еще какую. Чего ты ожидаешь?
Я пожала плечами и ничего не ответила.
Он провел меня к черному входу, где его пропустили, даже ни о чем не спросив, а потом мы шли какими-то коридорами, и он заглядывал в какие-то двери с радостными возгласами, не заходя внутрь тут же выныривал обратно и тащил меня дальше, пока мы не оказались в зрительном зале.
Саша, отчего ты ни разу не пригласил меня в театр? Ты не любишь, или я тебе казалось настолько ограниченной, что ты считал, что это слишком утонченное развлечение для меня? Ведь тебя-то, наверняка, также как и Степу твоя интеллигентная мама, коренная ленинградка, должна была водить по всяким таким местам?
А я никогда не была в таких театрах. Во времена студенчества мы ходили иногда на спектакли, но большей частью предпочитали кино, а уж об опере или балете и речи быть не могло: слишком это было дорого.
Итак, зрительный зал был пустой, на красных креслах сидело несколько человек, видимо, таких же знакомых музыкантов или артистов, как и мы, сам зал вроде и небольшой, но высокий, до самого потолка балконы с позолотой, а на потолке роспись. Поскольку в зале было очень тихо, то я поймала себя на мысли, что атмосфера похожа на атмосферу в храме, тут нужно отдаться своим чувствам и мыслям, заглянуть вглубь себя и насладиться тем, что происходит вокруг.
Мы сели где-то в середине партера так, чтобы не быть слишком близко к сцене, но при этом все видеть. Я, раскрыв рот от удивления, глазела по сторонам. Степа, негромко, прямо в ухо, рассказывал, что генеральная репетиция это почти как настоящий спектакль, только для своих, что артисты, конечно, не будут подпитаны энергией, исходящей из зала, но в принципе будет хорошо.
Потом он рассказал, что первый просмотр оперы самый главный, что если мне не понравиться, то уже не понравиться никогда, а если я полюблю оперу, то полюблю навсегда.
Я ничего не отвечала, только слушала. Температура вроде упала, я почувствовала, как меня прошибло потом, и практически одновременно выключился свет и началась музыка.
Сашенька, я оказалась из тех, кто любит оперу, кто чувствует и понимает ее. Может, из-за того, что я была больна, а, может, из-за того, что музыка и пение произвели на меня такое впечатление, но я практически не следила за тем, что происходило на сцене. Это было второстепенно, и даже немного отвлекало. Я закрыла глаза и слушала. Это не может сравниться с теми записями, которые я находила в интернете. Там звуки мертвые, а тут живые. Музыка живая, голоса живые, они живут, они дышат, они существуют, и ты объединяешься с ними и чувствуешь себя таким живым как никогда прежде.
Спектакль кончился, а я все сидела, закрыв глаза, и слезы текли у меня по щекам, а я даже не заметила, что плачу, пока не почувствовала салфетки у себя в руках и не услышала, как Степа сказал:
- Это потрясающе, ради таких впечатлений, стоило прийти сюда уже во взрослом возрасте.
Потом он снова взял меня за руку и повел к выходу. Я послушно шла следом, отдавшись его порыву и его желанию. Он очень тонко прочувствовал мое состояние, ничего не говоря, помог мне одеться и повел гулять.
День уже расцвел полным цветом, было ярко, солнечно. Только все время где-то впереди висели низкие, похожие на груды грязного снега, серо-белые облака. Но, казалось, над нами все время светило солнце. Город жил, работал, гудел, спешил, а мы, держась за руки, объединенные каким-то общим удивительным чувством, бродили по городу.
Я не могу сказать, сколько мы прошли и где мы ходили. Мы гуляли по каким-то переулкам, останавливались на мостах, смотрели на воду, наслаждались весенним ветром, и все время держались за руки.
В какой-то момент, Степа прервал молчание и начал рассказывать мне о себе. Мы, Сашенька, будто были единым целым. Он так много и интересно говорил: и про город, и про музыку, и про книги, и про живопись. Мне все это было так ново, но при этом, я понимала, что он чувствует, что он ощущает, и как ему трудно жить с этим: он тонко чувствует все прекрасное, он очень одарен, он пишет музыку и картины, но ленив и склонен к алкоголизму, поэтому бросает многое, не доведя до конца и поэтому в современном мире, в котором ценится только материальное, он чувствует себя на обочине жизни.