Не глядя ни на кого, расталкивая людей локтями, он подошел к гробу и встал возле него на колени. Он очень высокий и худой, поэтому из этого положения ему не составило труда обхватить тело руками, а голову положить на грудь. Спутанные грязные волосы непонятного цвета рассыпались по чистой Машиной одежде, за которую было заплачено ой как не мало… Ну да ладно, все равно в землю… Лица его видно не было, но по сотрясающимся плечам было понятно, что он плачет.
В церкви повисла тишина, поп первый пришел в себя и продолжил свои песнопения, помахивая кадилом. Через некоторое время Степан оторвался от тела, и, шатаясь, отошел к стене, облокотившись на которую, простоял до конца службы.
Я, да и не только я, не стесняясь, его рассматривал: высокий, болезненно худой, на лице однозначные следы алкоголизма, грязные рыжеватые волосы лежат на плечах. Огромный острый кадык двигается при каждом движении под тонкой, сине-белой кожей шеи. Не брит, нос крупный, горбатый, глаза большие, ассиметричные темно-синие. Тут мне вспомнилось, что Маша писала о том, что глаза меняют цвет. Его, пожалуй, можно было бы назвать некрасивым, но все его лицо было настолько одухотворено, пропитано живыми чувствами и эмоциями, что он был просто прекрасен в своем горе.
Быть может, если бы я любил Машу, то возненавидел бы этого парня, как своего соперника, но по здравому размышлению: какие соперники могут быть у гроба? Парень только влюбился и, конечно же, его просто жаль.
После отпевания мы проследовали к месту захоронения. Яма была вырыта заранее, и сам процесс опускания гроба прошел как-то быстро и скомкано. Степан стоял немножко в стороне, облокотившись на решетку соседней могилы. После того, как все закончилось, он подошел ко мне и сказал:
- Простите меня за наш вчерашний разговор. Я нарисовал ее портрет, она на нем настоящая, - он сглотнул, в глазах показались слезы, но он их сдержал и продолжил – так вот, у меня есть ее портрет, пожалуйста, когда будете заказывать памятник, то возьмите этот портрет у меня. Я думаю, что ей было бы приятно…
Не договорив, он снова сглотнул, и пошел прочь. И даже издалека было видно, как сгорблены его плечи, как дышит страданием вся его фигура.
Он даже не дождался моего ответа, хотя я, естественно, не возражал. Мне вообще было все равно, как будет выглядеть памятник и какая на нем будет фотография. Я просто должен был это все организовать и оплатить, так было правильно.
Потом были поминки. Абсолютно лишнее мероприятие на мой взгляд, только зря деньги потратил. Машина мама практически сразу уехала, коллеги-приятели тоже посидели для виду и разошлись. Никаких у Маши не было глубоких связей и привязанностей.
На сегодня довольно. Спать.
Часть 2. 25.03.2019
Сегодня утром смотрел наши с Машей фотки. Не знаю, что на меня нашло, но просто захотелось закрыть воспоминание «Маша в гробу» на «Маша смеется, улыбается и живая».
Удивительно, но я потратил на это довольно много времени. Фотографий было немного, а совместных и того меньше. Маша в поездках любила фотографировать всякие достопримечательности, я еще над ней смеялся, что она как настоящий китаец: смотрит на мир через объектив фотоаппарата. Ну и естественным следствием этого было то, что на большинстве фотографий были либо просто виды, либо я. Жаль, что я так мало ее фотографировал.
Мне захотелось отсортировать часть ее фотографий, чтобы сделать небольшой альбом, который бы я мог распечатать и периодически просматривать. Разбирая снимки, я снова и снова удивлялся, какая Маша была хорошенькая. Длинные светлые волосы, синие глаза, длинные темные ресницы и точеные темно-русые брови. Носик небольшой и аккуратный, немного вздернутый. Только вот не могли снимки передать всю ее прелесть.
Она часто говорила, что внешность у нее самая что ни на есть серая, поэтому ей надо прокачивать мозги. Но, наверное, она прекрасно отдавала себе отчет в том, что мужикам нравится. Хотя в ней меня привлекла далеко не внешность, у Маши была та же проблема с эмоциональной стороной жизни, что и у меня. За исключением последней недели, конечно же. Мне нравилось быть с ней, слушать ее рассуждения, вместе с ней я забывал о том, что я душевный инвалид, а теперь вот придется об этом постоянно помнить. Только в отличие от меня она своей ущербности не осознавала, жила в каком-то иллюзорном представлении, что все эти чувства и страдания, о которых вокруг пишут-говорят-снимают, не более чем всеобщий заговор, что на самом деле ничего такого не существует, а люди притворяются. Но она не такая и фальшивить не будет. Каково же ей было понять правду?