Мелькнула мысль прочитать ее письмо еще раз, но я ее отогнал, как лишнюю на данный момент.
Разбирать фотографии было в какой-то мере приятно: воспоминания о времени, проведенном с Машей вместе были окрашены какой-то сладкой грустью, сердце не щемило, как при мыслях о событиях последних нескольких дней, а даже наоборот на нем теплело и становилось спокойнее.
В итоге, когда почти все фотографии были отобраны, и я начал собираться в ближайший центр печати, чтобы их там распечатать, запиликал телефон. Это было сообщение от в ватсапе от Димы, звонить он побоялся.
«Шура, я понимаю, что тебе сейчас не до этого, но мама рвет и мечет – встретила в магазине какую-то Машину знакомую. Почему не сообщил? Пытаюсь ее убедить, что ты убит горем, но, думаю, было бы лучше, если ты придешь. Отца нет. Как сам?».
Вот это поворот. Я сам обомлел от того, что произошло: Как? Как я мог забыть оповестить родителей и брата о гибели своей девушки? Представляю, как это выглядело со стороны: на похоронах были даже какие-то левые люди (в мозгу услужливо появилась картинка со Степаном, стоящим на коленях у гроба), а моих родных не было.
Представляю, в какой ярости мать. Хотя, конечно, ей не привыкать к тому, что она мало участвует в моей жизни, но Дима? Почему я не вспомнил про Диму?
Быстро одевшись, отдав по дороге фотографии в печать, я поехал к родителям. Благо ехать было недалеко. Можно было бы и пройтись, но совершенно не было настроения: стройные девушки с длинными светлыми волосами вызывали у меня ложное узнавание, и мое сердце делало прыжок в горло, а потом падало куда-то на уровень желудка, откуда еще долго не могло вернуться в свое положенное место.
Открыл Дима, взгляд его был как всегда мягок и полон сочувствия. Вот как так получилось, что мне не додали, а его оделили с избытком? Все чувствует, все знает, все понимает и всех принимает. Ничего не говоря, он крепко меня обнял и похлопал по плечу. Мать не вышла.
Я разделся и прошел на кухню.
- Сейчас я ее позову, изобрази, пожалуйста, что тебе плохо, - потом внимательно осмотрев меня, добавил – хотя тебе плохо, можешь ничего не изображать. И ничего не объясняй, я все организую.
Я, положив голову на руку, стал смотреть в окно. Окно было грязное, покрытое дорожной пылью, где-то далеко внизу проезжали машины и звенели трамваи. Солнышко радостно играло на всем вокруг, отчего стало очень противно и гадко на душе. Я закрыл глаза, чтобы не видеть.
- Мама, давай, садись, сейчас помянем, - Дима вошел на кухню, одной рукой держа мать за руку и таща ее за собой, во второй руке у него была бутылка водки и три рюмки. – Посмотри на него, видишь, щеки ввалились, явно не ест, не спит, просто убит горем, - мать, поджав губы, опустилась на стул напротив меня, - ну получилось, как получилось, не всегда есть силы раскрыться перед близкими, иногда проще разделить горе с посторонними людьми, лишь бы не тревожить своих родных, - Дима разлил водку по рюмкам, пододвинул одну ко мне, вторую к матери, третью взял себе.
Мама взяла придвинутую рюмку и задумчиво покрутила ее в руках. У меня не было сил участвовать в этом фарсе, поэтому, я снова закрыл глаза и спрятал лицо в руках. Каким-то шестым чувством я уловил, что брат делает матери какие-то знаки. Наконец, она сухо произнесла:
- Ну что ж, не чокаясь.
Мы выпили. Немного посидели, я смотрел в окно. Все молчали. А потом, начался концерт. Мать рыдала, заламывала руки, говорила что-то о позоре, что ее не пригласили на похороны, о том, что теперь всем очевидно, что ее сыну на нее наплевать, и если я хотел продемонстрировать всему миру, насколько мне безразлична моя семья, то лучшего способа я выбрать не мог.
Я ее не слушал. Мне кажется, я уже забыл то время, когда меня трогали эти концерты, а, может, и не было такого никогда, ведь и ребенком я был очень бессердечным, всегда у нее одно и то же: я, я, я, только я и ничего больше – мне не додали, меня не оповестили, меня обделили, что скажут люди. Я смотрел то в окно, то на брата – тот понимающе кивал мне головой – мол, потерпи чуть-чуть, сейчас все кончится.