Наконец, она прооралась и задала свой главный вопрос:
- И что ты можешь на все это сказать?
- Мама, прости, был не прав, не подумал, - тоном школьника, хорошо выучившего урок, ответил я.
- То-то же, - она подошла ко мне, неловко обняла, - держись, сынок, - и, пустив слезу, удалилась.
- Наконец-то, - сказал Дима, - как ты?
Он жестом предложил мне еще выпить, но я помотал головой. Тогда он встал, и начал доставать из холодильника обед, чтобы накормить меня, поставил чайник, и, не дождавшись моего ответа, снова заговорил.
- Я как узнал, сразу подумал, что тебе не до всего этого, конечно, - он неопределенно махнул рукой в сторону коридора, куда уплыла мать, - но лучше резать сразу, не дожидаясь перитонита, - легкая ухмылка, - потом вообще бы не разгребли. Как ты? – теперь он сел напротив и явно ждал ответной реплики.
- Ты же прекрасно все обо мне знаешь.
- Я знаю о тебе то, что не знаешь о себе ты сам. И отлично вижу, что тебе крайне худо, но хочу услышать, что ты обо всем этом думаешь?
Я усмехнулся:
- Дима, ты такой богатый: так тонко чувствуешь окружающих и так незаслуженно любишь меня просто из-за того факта, что я твой брат, любишь, не взирая на мою ущербность, что просто не можешь поверить в то, что я не переживаю из-за смерти девушки.
- Я просто вижу, что переживаешь. Ты продолжаешь дневник? Мне обязательно нужны будут записи за эту неделю и за последующий период. То, что ты не осознаешь своего горя, может очень тебе навредить, когда эмоции все-таки потребуют выхода.
- Дима, это просто смешно. Ты знаешь, что меня больше всего заботило в последние дни? Какое впечатление я произвожу на окружающих, достаточно ли у меня грустное лицо, опечаленный взгляд, потекла ли в нужный момент по моей щеке слеза. Что обо мне подумал вот этот патологоанатом и тот полицейский, достаточно ли я эффектно отпрянул от изуродованного тела? Ты слышишь – нет горя, нет! – я перешел на кричащий шепот, потому что очень не хотел, чтобы мать услышала хоть слово, - И вот теперь, когда все кончено, больше всего меня напрягает, что я опять один со своей инвалидностью. Когда была она, все было по-другому. Мы были вроде как команда, эдакие паролимпийцы, которые сейчас натянут весь этот сюсюкающий мир…
Внезапно в глазах у меня потемнело, и я понял, что вскочил и нависаю на братом, руки мои вцепились в его свитер, и я явно тряс его, толкая свою речь. Взгляд его глубоких темных глаз был понимающим и всепрощающим, полным любви.
- Прости, - произнес я и сел обратно.
Дима, молча, взял меня за руку.
- Это все хорошо, это все правильно. Пожалуйста, все записывай. Мы потом с тобой все разберем, и ты увидишь, ты поймешь, что все, что ты думаешь о себе абсолютные глупости.
Мой милый, нежный брат. Всю нашу жизнь он пытается убедить меня в том, что я умею любить, но почему-то загнал свои чувства так глубоко, что не разрешаю им проявлять себя. А теперь, будучи успешным психологом, он атаковал меня все активнее и пробовал на мне всякие методики. И этот дневник тоже привет от Димы. Дима, привет.
Он читает мои записи, а потом по полочкам разжевывает мне, что я чувствовал в тот момент, когда ничего не чувствовал. Но от записей мне легче, поэтому я веду их.
- Кстати, у меня есть для тебя кое-что интересное, - брат вопросительно посмотрел на меня. – С Машей в последнюю неделю творились какие-то непонятные вещи, она вроде как просыпаться начала, начала чувствовать, сопереживать и прочие такие штуки, в которых никогда не была замечена.
- Это ты почему так решил? – он все также продолжал с тревогой вглядываться мне в лицо.
- Ну, наверное, потому, что она сама мне все рассказала, да еще и написала. У меня есть очень милое письмецо, проникнутое лихорадочным возбуждением, любовной тоской и сопереживанием ближнему, - я криво ухмыльнулся, наши психологические экзерзисы не прошли даром.
- Шура, это очень личное, да? – Димитрия разрывало: в силу своего природного такта, вежливости, уважения к людям, он совершенно не мог даже высказать вслух то, чего ему на данный момент хотелось больше всего на свете.