Тогда-то и кончились мои отношения с родителями. Они не приняли и не поняли моего поступка. Мама все время плакала, но не пыталась выйти со мной на контакт, отец просто перестал со мной общаться, что и делает до сих пор. Мама же разговаривала со мной сквозь зубы и все время повторяла, что это ее обязанности вырастить меня, но сын у нее только один.
Мне же стало легче: открыто проявив свою ненависть к брату, разорвав все связи с родителями, я жил в родной семье как квартирант. У меня не было никаких обязанностей и забот, меня полностью обеспечивали. Я же развивал свои умения манипулировать людьми, строил жизненные планы, старался как следует учиться – это могло мне пригодиться.
Дима рос милейшим ребенком, он с восторгом глядел на меня, пытался наладить со мной контакт, но я не считал нужным что-то изображать: я прогонял его, я захлопывал перед его носом дверь, бил его, ломал его игрушки и портил вещи. Я получал удовольствие, видя его слезы. А он все равно тянулся ко мне и не оставлял меня в покое.
Когда я был уже подростком, он тихонько пробирался ко мне в комнату, сидел там и молча наблюдал, чем я занимаюсь, пока я не замечал его и не прогонял. Но он был настойчив.
Все это изменила моя болезнь. Лет в 13 я заболел менингитом, госпитализировать родители меня не дали. Я слышал, как мать сказала отцу «Они там будут его лечить, а дома, без ухода, может и помрет. Всем легче будет. Так и вижу себя матерью серийного убийцы или чего-то вроде того». Так я лежал в своей комнате и тихо умирал, голова болела адски, я бредил, мало что соображал, только периодически в моих бредовых видениях появлялось лицо ненавистного брата, глаза его смотрели на меня с нежностью и беспокойством.
А потом мне полегчало. Я был еще совсем слаб, и со стороны, наверное, казалось, что мне так же плохо, как и было, но мысли мои были уже ясными, я мог понимать, что происходит вокруг меня. Дима все время проводил у моей кровати, он давал мне все необходимые лекарства, переодевал меня. Маленький первоклашка ворочал 13-летнего подростка, при этом не подпуская ко мне родителей. Судя по всему, все скандалы перегорели, когда я был болен, а, может, и не было их. Брат всегда был хорошим психологом, а родители его обожали. Поэтому ему позволили лечить меня, позволили не дать мне умереть.
Он сидел в кресле около моей кровати, он разговаривал со мной, он пытался достучаться до меня, заставить меня остаться в этом мире. Он постоянно рассказывал мне о том, какой я замечательный, какой я умный и способный, какой я на самом деле добрый и просто из-за поведения наших родителей не могу раскрыть истинную свою сущность. Каждое его слово, каждое дело было пропитано такой безграничной любовью ко мне, что даже мое каменное сердце дрогнуло. Истинная моя сущность, была, конечно, совсем другой и именно дома она проявлялась во всей своей красе, но я всегда хорошо разбирался в людях и всегда знал, что рядом со мной живет поистине светлая душа, хотя при этом вымещал на нем свои обиды и жестокость. Теперь же я был благодарен и тронут его отношением ко мне: этот маленький мальчик казался более взрослым и умудренным опытом, чем я, почти взрослый.
С той самой моей болезни и с долгого периода моего выздоровления мы стали с Димой очень близки: с самого начала я не хотел, чтобы он питал в отношении меня никаких иллюзий, я рассказывал ему все свои мысли, все свои задумки и желания, но он всегда все переиначивал. Он всегда находил мне оправдание и всегда думал обо мне лучше, чем я того на самом деле заслуживал. Так случилось и теперь. И иногда он делал этот так мастерски (особенно с тех пор как повзрослел и получил психологическое образование), что мне и вправду начинало казаться, что где-то под черной сажей моей души скрываются белые пятна. Тем сильнее было новое разочарование в себе, когда милый братец исчезал из моего поля зрения, тем тяжелее было снова принимать себя таким, каким я был: бессердечным, жестоким, расчетливым, не способным любить.
Часть 2. 27.03.2019