Мое замешательство не удивило его ни капли, он был также спокойно уравновешен, как и при телефонном разговоре. Терпеливо выдержав мой изучающий взгляд, он, ничего не сказав, отступил немного в сторону и жестом пригласил войти.
Также молча, мы прошли в самый конец длинного узкого и темного коридора и зашли в комнату. Степан указал мне на кресло, сам сел почему-то за пианино, и выжидающе стал на меня смотреть. Я не знал, как начать, сидел и удивленно осматривался: на стенах висели рисунки. Я не очень силен в живописи, но все они были полны того же удивительного света, который излучал и их автор. Тут было очень много Маши, и карандашом, и красками, и портреты, и рисунки в полный рост, и она на них действительно была настоящая, не то, что на тех фотографиях, из которых я сделал свой памятный альбом…
Вдруг мой взгляд остановился на очень тщательно сделанном портрете мужчины: широкое очень смуглое лицо, крупные глубоко посаженные глаза серо-прозрачного цвета, словно сделанные из стекла, волосы темные, спутавшиеся в пряди и небрежно свисают на глаза, руки сложены на груди, а ладони в круговых татуировках…
- Это Кай? – указал я на портрет.
Степан кивнул, лицо его исказила легкая гримаса, будто внутри что-то отдалось болью.
- Я как раз ищу его, мне нужно поговорить с ним, - все-таки произнес я, уже заранее угадав ответ по Степиному лицу.
- Он больше не приходит.
- Почему?
Степа пожал плечами, опустил голову и задумчиво смотрел на пол. И неожиданно я понял, что нашла в нем Маша: он был настоящий, более настоящего человека просто не могло быть. Он не притворялся, не надевал маски, не подстраивался под социальные нормы, он жил так, как хотел жить и делал то, что хотел делать. Именно поэтому он не задал мне ни единого вопроса, а просто ждал, что я сам расскажу, зачем пришел. Или не расскажу. Он просто хотел видеть в своей жизни таких же настоящих людей, как и он сам, даже не понимая, какой он уникальный.
Странное чувство какой-то нежности зашевелилось внутри меня, мне захотелось его успокоить и утешить, словно маленького ребенка, а потом взять за руку и вести по жизни, чтобы никто и никогда не обидел его, такого талантливого, такого ранимого. Господи, ведь я должен ревновать к нему, он мой соперник, и еще недавно мне казалось, что именно он виновник Машиной смерти, а я испытываю желание заботиться о нем… Представляю, каким сильным было то же желание у Маши, если она отказалась от всего, к чему так стремилась в своей жизни, ради него.
Тут он поднял голову:
- Хотите я вам сыграю? Мне кажется, я знаю, что вам поможет.
Я слегка кивнул. Милый мальчишка, он почувствовал всю мою боль, он решил дать мне время собраться с духом, и все-таки поговорить с ним.
Он повернулся к клавишам и заиграл. Неземная музыка наполнила комнату, сначала я даже не сообразил, что он играет, а когда понял, то словно оцепенел.
Играл он старую советскую песню «Нежность», он не пел, но слова сами возникали в моей голове, болью отдавались в сердце и спазмом сжимали горло:
Опустела без тебя Земля…
Как мне несколько часов прожить?
Также падает листва в садах,
И куда-то все спешат такси…
Только пусто на Земле одной
Без тебя, а ты,
Ты летишь и тебе
Дарят звезды
Свою нежность…
Спазмы становились все сильнее и, наконец, прорвались слезами. Господи, господи, ведь она действительно где-то там среди звезд, одна, совсем одна, пока я тут, не знаю, что мне делать… И если я сейчас снова завалюсь в припадке, то ей уже никто не поможет.
Степан давно закончил играть, а я все сидел, глядя в пустоту, и слезы катились по моим щекам. Он смиренно ждал, пока я успокоюсь. Когда я наконец поднял на него еще мокрые от слез глаза, то увидел, что он тоже плачет, и смотрит на меня, грустно улыбаясь.
И тут я понял, что тут меня выслушают и поймут.
- Степан, вы меня простите, пожалуйста, что вот я так пришел к вам, но я в совершеннейшем тупике и не знаю, что делать. Я хочу вам рассказать всю мою историю, и просто выслушать, что вы по этому поводу думаете, потому что единственный мой близкий человек считает, что я сошел с ума.