Окончательно вжишись в роль паломника, я обратился к женщине:
- Извините меня, пожалуйста.
Она подняла на меня свое совершенно непримечательное лицо и выжидающе посмотрела пустыми голубыми глазами. Какие интересные глаза – вообще ничего не выражают, словно смотришь в пустоту – ни интереса, ни раздражения, ни скрытых мыслей, чувств или эмоций. Она ничего не ответила, а только смотрела на меня и ждала продолжения.
- Вы знаете, - я выдержал паузу, делая вид, что подбираю слова, - у меня очень трудная жизненная ситуация, и так у вас тут хорошо, само место это словно врачует душу.
Все тот же безжизненный взгляд и никакого ответа. Похоже, светской беседы у нас не получится, придется спрашивать в лоб. У меня даже мелькнула мысль – а вдруг она умственно отсталая? Или немая? Или глухая?
- В общем, я ищу старца Елисея, вы мне не подскажите, где я могу его найти?
Также молча, она махнула рукой в сторону ворот. Отлично, нечего сказать.
- Просите, я не понимаю…
С небольшим раздражением, она повторила жест и прибавила:
- Там.
Ох, не немая, просто очень не разговорчивая.
- Где там? Во дворе? На улице? На берегу? В монастыре?
Женщина фыркнула:
- Нечего ему тут во дворе, и уж тем более при монастыре делать. Темный он человек, Божьим именем прикрывается, а сам знается, сами понимаете с кем, - она заговорщически мне подмигнула, и внезапно в безликих голубых глазах мелькнула теплота, любовь и забота, словно мой знакомец отец Алексей решил передать мне привет через нее. Это длилось ровно секунду, а, быть может, мне показалось.
- Мне говорили, что он может общаться с душами умерших. У меня погибла любимая, мне просто необходимо с ней поговорить, я так многое не успел сказать ей при жизни, - это должно растрогать любую женщину.
Опять безжизненный, ничего не выражающий взгляд:
- Негоже покойников беспокоить. Но каждый сам себе хозяин. На территорию монастыря ему хода нет, околачивается вечно поблизости, поклоны у стен бьет земные, деньги у паломников выманивает. Подите, пройдите окрест, он сам на вас выйдет, - сказав это, она начала много и часто креститься и отвернулась, явно показывая, что разговор наш с ней окончен.
Я обошел вокруг монастыря. Было сыро, холодно и грязно, а, главное, не было и следа нужного мне человека. Я решил, что спущусь к берегу, посижу там минут пятнадцать, и если он не объявится, то поеду домой.
Думая так, я начал спускаться к воде, и, словно услышав мои мысли, навстречу мне выплыл колоритнейший мужик в национальной рубахе и шароварах, подпоясанный кушаком, в лаптях, с длинной седой бородой. На плечи его был накинут тулуп. Он словно вышел из сказки о Рыбаке и Рыбке. Мы с ним встретились взглядами, и, дождавшись, пока я ним поравняюсь, он слегка мне поклонился, а затем развернулся и пошел рядом. Я, не стесняясь, его рассматривал. На самом деле это крестьянское одеяние, да длинная седая борода вкупе с седыми волосами сбивали с толку. Мужчина был совсем не старик, лицо у него было гладкое, без морщин. Холодные черные глаза горящими угольками посверкивали из-под полуопущенных черных ресниц и косматых, седых бровей. Сам он был совсем небольшой, примерно одного со мной роста, но коренастый, под свободной рубахой угадывалось накачанное тело.
Мы, молча, подошли к воде, и я опустился на поваленный ствол дерева. Мужчина присел рядом со мной и все также искоса бросал на меня взгляды, явно ожидая, что я начну наш разговор первым. Я же, прекрасно понимая, кто передо мной, не мог решиться начать. Странное мной овладело чувство, словно все внутри меня кричало и вопило: вставай и беги, беги как можно дальше. Подумалось мне про Гэррота – видать занервничал дружок, скоро выведу я его на чистую воду, вот он и пытается свернуть меня с пути. Кроме того, старец этот, мне категорически не нравился. Было в нем что-то от моей недавней посетительницы – тот же рентгеновский взгляд, та же уверенность в себе и какое-то явное ощущение довольства собой во всем облике. Мне снова вспомнился отец Алексей, его добрые веселые глаза, ведь именно такого человека рассчитывал я встретить, когда ехал сюда, а перед этим ушлым дедком, вырядившимся в народный костюм на потребу публике, изливать душу совершенно не хотелось. Но выбора у меня не было. Поковыряв носом ботинка рязмякшую прибрежную землю я сказал скорее утвердительно, нежели спрашивая: