Дочитав, он медленно, словно в кино положил тетрадь обратно на стол, а сам опустился на стул. Он закрыл лицо руками и долго-долго сидел так, практически не двигаясь. Я подошел поближе и услышал, как он бормочет: «упустил, упустил, упустил».
Во мне поднялась невероятная нежность и любовь к нему, она захлестнула меня, накрыла волной, и я аккуратно положил руку ему на плечо. Легкое покалывание пронзило меня, но Дима даже не пошевельнулся. Я начал поглаживать его по спине, по взъерошенным волосам, как вдруг заметил, что рука моя отдает легким голубоватым светом и просвечивает. Я поднял ее на уровень глаз и посмотрел через нее: комната оказалась немного размытой, но явственно различимой… Прямо как Маша тогда, во сне.
Я позвал брата по имени – никакой реакции – он меня не видел, не слышал не чувствовал, страшная тяжесть навалилась на мои плечи, я опустился на кровать и стал наблюдать за ним.
Выйдя из оцепенения, он снова взял со стола тетрадку, открыл ее и начал читать с самого начала, откинувшись на спинку стула. В комнате была совершеннейшая тишина, изредка прерываемая шелестом переворачиваемых страниц. Брат был сосредоточен, на лице его застыла печать страха, ужаса и горя, глаза его все также медленно двигались, но никакой мысли не отражалось в них. Было ощущение, что он читает машинально, не вдумываясь в написанное.
Наконец, он закончил, аккуратно засунул дневник себе за пазуху, поднялся и вышел из комнаты. Хлопнула дверь, два раза повернулся ключ в замке и все затихло.
Что все это значит? И где я? В искусно созданной иллюзии или в реальном мире? Я провел рукой по покрывалу – жестковатое, с четко ощутимым сплетением нитей. Я потянул за край – оно покорно последовало моему движению, я скинул его на пол – оно упало.
Я встал и со всей силы залепил себе пощечину – ни хлопка, ни боли.
Меня охватил даже не ужас, а чувство страшной беспомощности и непонимания происходящего. То ли я оказался пленником собственных фантазий, оказавшись навеки запертым в мире собственных воспоминаний, то ли я каким-то непостижимым образом снова на земле, не живой и не мертвый, где-то посередине, брошенный всеми, не знающий, что делать и что предпринять.
Часть 3. Глава 5
Некоторое время я сидел и совершенно ни о чем не думал, просто рассматривал свои полупрозрачные ладони. Потом мне пришла в голову идея посмотреться в зеркало – не знаю, что в зеркале должен был увидеть живой человек, но я увидел самого себя: те же темные глаза, тот же нос, те же широкие скулы и тонкие губы. Я весь был словно окутан легким голубоватым свечением, и сквозь меня можно было различать элементы интерьера, но это был Александр Долгоносов собственной персоной.
В конце концов, мне надоело сидеть в квартире, мне захотелось поменять обстановку, почему-то из памяти выплыла дивная лесная лужайка, окруженная высоченными соснами, которые так вкусно пахли, когда нагревались на солнце. Я очень любил бывать на ней в детстве, когда мы уезжали на лето за город. Не успел я об этом подумать, как оказался в нужном месте. Только на дворе была середина апреля, солнца не было видно, вся земля была под толстым слоем серо-белого снега, покрытого жесткой обледеневшей коркой. Стволы сосен были влажные и оттого не желтые, как летом, а темно коричневые, и в воздухе стоял характерный запах влажной просыпающейся земли и растений, типичный запах весны. Холода я не чувствовал, вернее, я понимал что на улице градусов восемь, не больше, в лицо мне дул очень холодный и сильный ветер, но я не испытывал никакого дискомфорта от этого. Казалось, я могу раздеться до гола и ничего не изменится.
Эта мысль мне показалась забавной и я попытался расстегнуть рубашку. Вот и новое открытие – рубашку я снять не могу, она такая же часть меня как руки, ноги, голова. Выходит, Хисп был прав – мне просто комфортно сохранять образ своего человеческого тела, а на самом деле я другой. Такой, каким был там, в черной дыре… Я поежился только от одного воспоминания о ней.