Жаль, что ощущение счастья так ветренно и мимолетно.
Я вышла на Невский и повернула в сторону Адмиралтейства, призывавшего меня своим шпилем. По дороге я зашла в Дом Книги и купила Евгения Онегина. Сначала, у меня появился соблазн поискать Пушкина самой, но потом я решила, что лучше пройдусь, чем потеряю 2 часа на поиски нужной мне книжки. Продавец быстро подвела меня к правильному стенду, и я выбрала маленький томик в бумажном переплете с рисунками Пушкина обложке.
Приду домой – буду образовываться. В школе эта книга прошла совершенно мимо меня.
В тот день я прогуляла 3 часа. Я дошла до конца (или до начала, не знаю) Невского проспекта, прошла под аркой Главного штаба, постояла на Дворцовой площади. Да, да, ты помнишь: на площади полки, темно в конце строки…
Прям живо представила декабристское восстание, да и октябрьскую революцию, когда брали Зимний… Его брали, по нему стреляли, а он стоит такой же большой, такой же красивый, такой же величественный и ничего ему не делается, только толпы туристов осаждают его в поисках новых впечатлений.
Потом я прошла мимо Адмиралтейства, через Александровский сад. Поскольку еще было грязно, и снег не растаял, идти мне было тяжело, я промочила ноги, а кроссовки стали еще грязнее, чем были.
Фонтаны были выключены, но я внимательно осмотрела все памятники. И даже могу тебе перечислить. Сначала был Жуковский: задумчивый бюст со стихами Пушкина на постаменте (символично, не правда ли, для человека с томиком Евгения Онегина в сумке), потом были Лермонтов, Глинка, Горчаков и Гоголь. Из этих четверых, я знаю только Лермонтова и Гоголя, но внимательно рассмотрела их лица. Ты когда-нибудь обращал внимание на выражение лиц признанных гениев? Они просто наполнены каким-то душевным страданием, в глазах мука. Я понимаю, что это скульптуры, но и на портретах тоже самое (я их всех потом погуглила, нужно же заполнять пробелы в образовании).
Потом был Сталин с верблюдами, который оказался Пржевальским.
А потом я вышла к Медному всаднику, а за спиной у меня был Исакиевский собор. Как только я вышла из под укрытия Адмиралтейства, в лицо мне задул сильный ветер, он пронизывал меня насквозь, мои мокрые ноги заледенели, но я все-таки подошла к основателю города.
Откуда-то из обрывков школьной памяти донеслось:
… Кто неподвижно возвышался
Во мраке медною главой,
Того, чьей волей роковой
Под морем город основался…
Ужасен он в окрестной мгле!
Какая дума на челе!
Какая сила в нем сокрыта!
А в сем коне какой огонь!
Куда ты скачешь, гордый конь,
И где опустишь ты копыта?
О, мощный властелин судьбы!
Не так ли ты над самой бездной
На высоте, уздой железной
Россию поднял на дыбы?...
Что к этому я еще могу добавить, правда же, Сашенька. Пушкин, определенно, решил быть покровителем моих дум.
А потом я поднялась на коллонаду Исакиевского собора. Если, Шура, тебе доведется там когда-нибудь побывать, то запомни: подниматься на нее надо теплым летним днем в лучах ласкового солнца, а не промозглым мартовским утром со шквальным ветром с Невы, сбивающим с ног даже внизу.
Наверху ветер был просто невероятный. Я очень боюсь высоты, и несмотря на ограду, мне казалось, что меня сдует вниз. Онегин в лице Хворостовского или Хворостовский в лице Онегина мне все напевал свою исповедь, и я решила просто отключить свой мозг, убрать все страхи насладиться видами. Я подставила лицо ветру, немного раскрыла руки и смотрела вокруг из-под полуопущенных век. Жесткий кулак, сжимавший мое сердце и мой желудок, вдруг разжался, волосы разлетелись во все стороны, полы пальто хлопали по ногам, которые в свою очередь цепенели от холода. Казалось, будто я совершенно голая, зубы у меня застучали, но я все равно положила руки на ограду и посмотрела вниз.
Ну, классно, что я могу сказать. Страх высоты, который был очень силен, когда я поднималась по открытой части ступенек, приглушился за счет того, что подо мной была крыша нижней части собора, а за ней – красота…