— Арнелла, я просила тебя не опаздывать к завтраку, — леди Денвальд не требуется повышать голос: в столовой висит такая тишина, что даже шепот был бы подобен грому. И в ее тоне я слышу отчетливое недовольство, которое заставляет меня сжаться под взглядом карих глаз. — Это единственное время, когда мы собираемся всей семьей. Будь добра, не опаздывай, когда мы хотим тебя видеть.
Теперь в ее голосе сквозит снисходительность — как и всегда, когда она поучает меня. Эта честь достается исключительно мне. Элдрик еще слишком мал для того, чтобы его обучали великосветским манерам, да и не отдаст его отец на растерзание матери: его ждет участь воина, а не рыцаря. Картелия же уже давно вышла из возраста, когда стоит беспрекословно подчиняться матери. К тому же она слишком своенравна — еще бы в двадцать шесть лет она вжимала голову в плечи каждый раз, когда ею недовольны. Я бросаю взгляд на сестру, в который раз испытывая бессильную зависть к ее свободе. Она отвечает мне беспечным взором темно-зеленых глаз, в которых плескаются понимание и сочувствие, но тут же переводит его в тарелку. Иногда мне кажется, что я совсем не знаю Картелию, и больше того — никогда не смогу ее разгадать. Глядя на ее статную осанку, тонкие, но грубоватые черты лица и вьющиеся рыжие волосы до лопаток, которые по обыкновению не собраны в прическу, я думаю о том, что, должно быть, в прошлой жизни она была как минимум принцессой. Иначе как объяснить это королевское изящество, граничащее с горделивостью? Помимо нас троих есть еще Рейнард, наш старший брат, но он не просто вышел из-под родительского контроля — он никогда не находился под его гнетом. Ему уже тридцать два года, поэтому, когда матушка пытается его поучать на семейных собраниях, он просто улыбается, глядя на нее сверху вниз, и кивает. Но все мы знаем, что он в этот момент перестает ее слушать и думает о работе — единственной вещи, что занимает все его время.
— Прости, мама, я с трудом смогла проснуться, — мой голос не слишком льстив, но достаточно подобострастен, чтобы родительница прониклась чувством моей вины и улыбнулась, показывая, что тема закрыта. Я занимаю место за столом, успевая быстро чмокнуть отца в щеку, и приступаю к еде. Какое-то время мы наслаждаемся плодами стараний кухарки в тишине, но вскоре мне это надоедает: это действительно единственное время дня, когда мы собираемся вместе, поэтому другой возможности пообщаться не представится до завтра. — Над чем вы так смеялись, когда я вошла?
— Это все Элдрик, рассказывал нам про встречу с ящерицей, — мама переводит взгляд на младшего, и теплая улыбка озаряет ее лицо, отражаясь в глазах, вокруг которых собираются морщинки. Она всегда смотрит на него с такой нежностью, что щемит сердце, и я чувствую, как в уголках глаз собираются слезы. Нет, не зависти, скорее, понимания: нас с Элдриком разделяют двенадцать лет, и все эти годы родители пытались завести ребенка, поэтому, когда он наконец родился, ему досталось столько любви и заботы, что отец всерьез стал опасаться, что из него вырастет еще одна дочь. К тому же, учитывая сложные отношения между Летицией и Рейнардом, не удивительно, что она так привязана к сыну: все то, что не досталось старшему, перешло по наследству к его преемнику. Эта мысль всегда заставляет меня глубоко задуматься о том, насколько несчастлива на самом деле мать — снедает ли ее совесть? испытывает ли она вину за то, что не была Рейнарду матерью, которая была ему нужна? не боится ли каждую ночь, что однажды отец отправит в военную академию и Элдрика, разлучив ее с ним? Ведь именно так случилось и с Реем: он просто уехал учиться, едва ему исполнилось восемь. И пока он был там, матушка не сильно переживала по этому поводу, надеясь, что успеет наверстать. К тому же ей нужно было воспитывать маленькую Картелию, а позже и меня. Вот только когда Рейнард вернулся спустя двенадцать лет, ему уже не нужна была материнская опека: теперь он был мужчиной, лишенным ее в детстве. И ничего с этим не поделаешь, особенно с его характером: он слишком упрям и своенравен, чтобы оборачиваться назад и пытаться вернуть то, чего не было, даже ради матери.
— Сейчас это кажется мне жутким, а не смешным, — на лице ребенка отражается сложный мыслительный процесс, будто первоначальное впечатление от комичной ситуации перекрывается чем-то еще. — Я ведь оторвал ей хвост! Разве ей не было больно? — на этих словах он и вовсе чуть не расплакался, обернувшись ко мне и глядя такими глазами, что я не смогла сдержать улыбку: сначала оторвать, посмеяться, а потом переживать. Иногда детская непосредственность Элдрика вгоняла меня в ступор. И не только меня. Я перевела беспомощный взгляд с матери на отца, сидевшего до этого в прострации собственных размышлений, и увидела в их глазах немую мольбу о помощи свыше. Усмешка срывается с моих губ: иногда мне кажется, что они так долго старались стать родителями в четвертый раз, что просто забыли за это время, как это делается.