Он замолкает, молчу и я, хотя внутри меня кипит такая буря чувств, что я сама пугаюсь: я никогда еще не была настолько зла. Это даже не в моем характере. Я стараюсь вспомнить, когда вообще испытывала негодование, но в памяти не всплывает ничего подобного, и это даже заставляет меня расстроиться: неужели я настолько податливая и услужливая, что не могу позволить себе злиться? На смену всей этой гамме эмоций приходит ярость на мать, которая воспитала меня такой, выбивая из меня каждую чуждую ей эмоцию. «Ты не должна противиться, Арнелла, с родителями так не говорят», «Нужно быть покладистее, иначе сложно будет найти мужа», «Не злись, тебе это не к лицу, подыши воздухом». Все эти обрывки фраз взрываются в моей голове, вызывая беспокойный набат в ушах, и я чувствую, что меня несет: эта злость поглощает меня, подпитываясь тем, что я не смогу учиться там, где хотела, и тем, что король издал такой бесчеловечный указ. Как можно принудить учиться в Регасе? Только лишь из-за его прихоти мне теперь придется забыть о пасторальных мотивах Бронна и жить в шумной столице!
Я слышу недовольный утробный рык. Отец? С чего бы ему злиться? Я отвожу взгляд от окна за его плечом и смотрю ему в глаза, вздернув бровь, всем видом показывая, что не впечатлена его рычанием. Но он смотрит на меня с таким чистым удивлением, что я начинаю сомневаться в том, что это был он.
– Арнелла, думаю, твой зверь готов показаться, – несмотря на всю плачевность ситуации, отец тепло улыбается, явно радуясь этому. Еще бы: у нас, оборотней, пробуждение ипостаси приравнивается ко второму дню рождения. Я же сжимаюсь от ужаса – не думала, что это случится так скоро. Впрочем, у кого-то зверь и вовсе появляется в раннем детстве, а мой вот решил не торопиться и подождать, пока я приеду в Академию, где мне придется позориться, пытаясь научиться быть оборотнем. Что, нельзя было сделать это позже? Я быстро давлю в себе недовольство: это должно было случиться, но я сейчас так зла, что не могу радоваться этому событию. Напротив, я злюсь, что все это происходит именно сейчас, когда все мои надежды рушатся.
Но я смотрю на довольного и гордого отца, и весь мой гнев испаряется, будто его и не было. Это удивляет: у меня никогда не было таких смен настроения, да и вся семья знает меня как спокойную и рассудительную девушку, которую сложно вывести из себя. Скорее Картелия бы вспылила, но не я. Я нервно тереблю волосы – может ли это быть последствием пробуждения? И почему так кардинально меняется характер?
– Дочка, обещаю, если тебе будет плохо в Академии, я сразу же заберу тебя и отправлю в Бронн, – отец говорит тихо, весь его голос пропитан теплом. Настолько, что мне хочется плакать от собственного эгоизма и неоправданной злости на него: он всегда поддерживает меня, а я готова кричать на него из-за такой ерунды, которая, ко всему прочему, даже не его рук дело. Я через силу улыбаюсь, протягивая руку и касаясь его шершавой ладони, показывая, что я принимаю ситуацию. Он улыбается еще шире, но я вижу, что его гложет что-то еще. Что еще может принести это утро? Я уже ко всему готова.
– Пап, – мне приходится прочистить горло после долгого молчания. Вместе со словами меня, кажется, покидают и силы, и я уже жалею, что начала разговор: может, то, что отец скрывает, добьет меня окончательно? Зачем тогда мне это знать? Я не хочу! Я привыкла к стабильности, в нашей семье вообще редко что-то шло не по плану, не считая периодические выходки Элдрика, но на то он и ребенок, чтобы удивлять. А сейчас я каждой клеткой тела чувствую, что меня ждет какая-то очень плохая новость, и покрываюсь мурашками. Но я должна закончить мысль, раз уж начала, потому что у всей этой ситуации есть другая сторона: если я не узнаю, что скрывает отец, то буду думать об этом еще очень долго, переживая. Таким образом, я одновременно и хочу, чтобы он сказал, и боюсь этого. И скорее всего это второй вариант, ведь моя интуиция бьется в истерике, требуя, чтобы я прямо сейчас встала и вышла из кабинета. – Что-то еще случилось?
Готово – слова сказаны, и по лицу отца я вижу, что они попали точно в цель. Он дергает головой и смотрит в сторону, сжимая челюсти, как будто решает, говорить или нет. И это становится спусковым крючком для меня: я перехватываю его ладонь обеими руками, вцепляясь в нее с такой силой, которой во мне никогда не было, и заставляю лорда смотреть мне в глаза. В бесконечной зелени плещется такой страх, что меня саму невольно охватывает отчаяние. Я вообще начинаю думать, что во мне просыпается невнятный дар эмпата, учитывая, что дар видящих не является основным: он, скорее, идет бонусом, поэтому всегда есть возможность стать кем-то, кроме провидца. О чем я и мечтала.