Я считал, что почти избавился от опасности. Разумеется, ничего страшного я не совершил, но, если станет известно о том, что я донес на своего компаньона, сочинив анонимку, моя карьера, а вместе с ней и репутация рухнет. И дело было не столько в том, что сможет или сумеет предпринять сам О'Мэлли, сколько в реакции других, особенно моих нынешних партнеров и прочих людей, с кем я был связан по службе. Я был бы конченным человеком. Пока же я чувствовал себя вне опасности. Если Дайкс не лгал, а я был уверен, что он не лжет, все экземпляры рукописи уничтожены. Он дал мне слово, что никогда никому не скажет об этом, но я больше надеялся на то, что он сам заинтересован держать язык за зубами. Его собственное благополучие зависело от благополучия нашей конторы, а если он заговорит, то это неминуемо приведет к гибели конторы.
Я несколько раз приезжал к Дайксу по вечерам и однажды совершил глупый и необдуманный поступок, хотя в ту пору он казался мне несущественным. Нет, я ошибаюсь - это случилось не у него дома, а у нас в офисе по окончании рабочего дня. Я вынул из подшивки заявление Дайкса об уходе с работы, написанное им за несколько месяцев до случившегося, и положил себе на стол. Я спросил у него без какой-либо на то причины, насколько мне помнится, не из шекспировской ли строки взято название романа "Не надейтесь...". Нет, ответил он, это взято из третьей строфы 145-го псалма, и на уголке его заявления с просьбой об увольнении я написал: "Пс. 145-3".
Зазвонил телефон, но я взял трубку, лишь дочитав эти строки до конца. Звонил Луис Кастин. Голос его звучал бодро - значит, ночь он провел спокойно. Ему хотелось поговорить с Вулфом.
- Только после одиннадцати, - ответил я.
- А вам можно? - довольно резко спросил он.
- Конечно, я ведь здесь живу.
- Мои компаньоны и я держим совет, поэтому я говорю не только от своего имени, но и по их просьбе. Я у себя в офисе. Передайте Вулфу, что я хотел бы как можно скорее с ним повидаться. Передайте ему, что самоубийство нашего старшего компаньона нанесло нам непоправимый удар, и если будет установлено, что Вулф намеренно и предумышленно вынудил его совершить этот акт, то мы постараемся, чтобы он понес за это ответственность. Можете ему это передать?
- Это крайне испортит ему настроение на сегодняшний день.
- Надеюсь, ему придется пребывать в крайне испорченном настроении весь остаток дней.
Послышались частые гудки. Я хотел было возобновить чтение письма, но по размышлении решил пока его отложить и позвонил по внутреннему телефону в оранжерею. Вулф ответил. Я передал ему разговор с Кастином.
- Фу! - буркнул он и повесил трубку. Я снова принялся за письмо Корригана.
"Я был убежден, что мне ничто не грозит, но тем не менее никак не мог прийти в себя. И в конце декабря меня ожидал неприятный сюрприз, доказывающий всю неустойчивость моего положения. В один прекрасный день ко мне в кабинет явился Дайкс и потребовал увеличить ему жалованье на пятьдесят процентов. Он надеялся солидно заработать на продаже романа, сказал он, а поскольку ему пришлось отказаться от такого источника доходов, он имеет право на значительное повышение жалованья. Я сразу понял, что следовало понять гораздо раньше: многие годы, если не всю жизнь, мне суждено быть объектом шантажа, и что его требования будут расти по мере роста его желаний. Меня буквально охватил страх, но я сумел скрыть его от него, сказав, что о подобном увеличении жалованья я обязан поставить в известность своих компаньонов, попросил его зайти ко мне домой на следующий вечер, в субботу 30 декабря, чтобы поговорить об этом деле.
К тому часу, когда он должен был прийти, я уже принял решение его убить. Сделать это оказалось на удивление нетрудно, ибо он никак не подозревал меня в подобном намерении и не был настороже. Когда он устроился в кресле, я под каким-то незначительным предлогом оказался у него за спиной и, схватив тяжелое пресс-папье, нанес ему удар по голове. Он беззвучно осел, и я ударил во второй раз. В течение четырех часов, пока я ждал, чтобы темные улицы окончательно опустели, мне пришлось нанести ему ещё три удара. Тем временем я сходил за своей машиной и припарковал её прямо у подъезда. Когда пришла пора, я, никем не замеченный, снес его вниз, втащил в машину, поехал в северную часть города к причалу на Ист-Ривер в районе Девяностых улиц и там сбросил труп в воду. Должно быть, я не был таким спокойным и хладнокровным, каким показался себе, ибо надеялся, что он умер. И когда через два дня прочел в газете о том, что обнаружен труп человека, утонувшего в реке, понял, что, когда сбросил его с причала, он был просто оглушен и ещё жив.
Было два часа ночи, но мне предстояло сделать ещё кое-что. Я поехал вниз на Салливан-стрит, где вошел в квартиру Дайкса, открыв её ключом, который взял у него из кармана. Голыми руками квартиру можно было бы обыскать за час, но в перчатках у меня на это ушло целых три часа. Я нашел всего три документа, которые стоили потраченного времени. Два из них оказались расписками Рейчел Эйбрамс в получении денег от Бэйрда Арчера за перепечатку рукописи, а третьим было письмо, адресованное Бэйрду Арчеру до востребования в почтовое отделение на Клинтон стейшн и написанное на бланке издательства "Шолл энд Ханна" за подписью Джоан Уэлман. Я сказал, что обыскал квартиру тщательнейшим образом, но на полках стояло множество книг, и у меня, даже если бы я счел это необходимым, все равно не хватило бы времени перелистывать каждую. Поступи я так, я бы нашел листок со списком имен, из которых Дайксу приглянулось Бэйрд Арчер, а вам никогда бы его не видеть, и мне не довелось бы писать сейчас письмо.
С неделю или около того у меня не было никаких намерений в отношении Джоан Уэлман или Рейчел Эйбрамс, но затем я вдруг начал беспокоиться. Одна из них перепечатала рукопись, а другая её прочла. Суд над О'Мэлли и присяжным заседателем и процедура отстранения О'Мэлли от практики были полностью отражены в газетах всего лишь год назад. Что, если одна из этих женщин, а то и они обе заметили сходство или, скорее, тождественность между реальными событиями и вымышленными из романа Дайкса? Что, если они уже сказали кому-то об этом или при случае скажут? Они, конечно, представляли меньшую опасность, нежели Дайкс, но тем не менее сбрасывать их со счетов не приходилось.
Все чаще и чаще я задумывался о них и, наконец, решил кое-что предпринять. Тридцать первого января, в среду, я позвонил Джоан Уэлман на работу. Я назвался Бэйрдом Арчером и предложил заплатить ей за советы, которые она могла бы мне дать в отношении моего романа, и попросил встретиться в пятницу в половине шестого вечера. Мы встретились в "Рубиновой комнате" в Черчилль-отеле, выпили и побеседовали. Она оказалась приветливой и интеллигентной женщиной, и я уж было начал думать о том, что у меня не хватит сил причинить ей боль, как вдруг она ни с того ни с сего заметила, что содержание моего романа удивительно напоминает реальные события, имевшие место здесь, в Нью-Йорке, год назад. Она не уверена, сказала она, помнит ли фамилию лишенного практики адвоката, кажется, О'Мара, и спросила, не помню ли я.
Нет, не помню, ответил я. И объяснил, что, задумывая роман, я, по-видимому, сам того не сознавая, обратился к событиям из реальной жизни. Насколько ей помнится, отозвалась она, из газет не следовало, что О'Мара предал один из своих компаньонов, и было бы интересно заняться расследованием и выяснить, не помогло ли мне мое подсознание не только повторить напечатанное в газетах, но и интуитивно проникнуть в то, что никогда не было опубликовано. Мне этого было достаточно, более чем достаточно.