Пока мы ужинали, я старался свести разговор к тому, чтобы уговорить её поехать ко мне в Бронкс, чтобы ещё раз взглянуть на рукопись. Я пережил неприятный момент, когда она спросила, почему я, обитая в Бронксе, попросил писать мне до востребования на почтовое отделение в Клинтон стейшн, но я нашел ответ, который её удовлетворил. Она сказала, что поедет со мной за рукописью, но дала мне понять, что в квартиру подниматься не будет. Меня беспокоило, что я предложил ей встретиться в таком людном месте, как "Рубиновая комната", но ни она, ни я никого из знакомых там не приметили, а потому я решил осуществить задуманное.
Мы сели в машину у входа в "Черчилль" и поехали в направлении Вашингтон Хайтс. Там в одном из переулков все произошло столь же просто, как и с Дайксом. Я сказал, что лобовое стекло запотело изнутри, и полез в задний карман вроде за носовым платком, а на самом деле взял в руку гаечный ключ и нанес ей удар по голове. Она не подала ни звука. Я попытался посадить её, но не сумел и потому перетащил назад и положил на пол. По дороге к Ван Кортленд-парку я несколько раз останавливался, чтобы посмотреть на нее. Один раз она, по-моему, зашевелилась, и мне пришлось нанести ей ещё один удар.
В парке я въехал в глухую, безлюдную аллею, но, поскольку было только десять вечера и могло получиться так, что в самую ответственную минуту даже сейчас, в феврале, на ней появится какая-нибудь машина, я выбрался из парка и ещё часа два ездил по городу, а потом снова вернулся в парк на глухую аллею. Риск был сведен к минимуму, и, кроме того, так или иначе я должен был на него пойти. Я вытащил её из машины, положил на землю ближе к обочине и переехал её машиной. И сейчас же умчался оттуда. Только проехав несколько миль, я остановился у фонаря и посмотрел, не осталось ли на машине каких-либо пятен крови или ещё чего-нибудь, но переезжал я её медленно и осторожно, а потому машина оказалась совершенно чистой".
Я отложил письмо, посмотрел на часы и увидел, что уже 9.35. В Пеории, штат Иллинойс, было 8.35, и Джон Р. Уэлман, судя по распорядку дня, который он мне дал, уже был у себя на работе. Я снял телефонную трубку, заказал его номер и вскоре заговорил с ним:
- Мистер Уэлман? Арчи Гудвин. Я обещал позвонить, как только что-нибудь прояснится. Корриган, старший компаньон из той юридической конторы, был найден мертвым вчера вечером на полу собственной квартиры с дыркой в голове и рядом с пистолетом. Я...
- Он что, застрелился?
- Не знаю. Я лично думаю, что да. Я бы сказал, что картина проясняется, но решаю не я, а мистер Вулф. Я звоню вам только потому, что обещал. Исходя из обстановки на данную минуту, больше мне сказать нечего. Мистер Вулф занят у себя наверху.
- Спасибо, мистер Гудвин. Большое вам спасибо. Я еду в Чикаго, а оттуда лечу к вам. По приезде в Нью-Йорк я вам позвоню.
- Прекрасно, - ответил я, повесил трубку и опять взялся за чтение.
"В живых оставался только один человек, знавший содержание рукописи, Рейчел Эйбрамс, которая её перепечатывала. Логика подсказывала мне, как следует поступить.
Еще три месяца назад я ни разумом, ни сердцем не мог заподозрить в себе потенциального убийцу. По-моему, я знал себя, по крайней мере, не хуже, чем большинство людей. Я понимал, что в самооправдании того, что я причинил О'Мэлли, есть элемент софистики, но без этого интеллектуального источника ни один человек не способен сохранить чувство собственного достоинства. Во всяком случае, я стал совершенно другим после того, как сбросил в воду тело Дайкса. В то время я этого не понимал, зато теперь знаю. Перемена была не столь разительной в мыслях, сколько в душе. Если процесс подсознательного может быть вообще выражен в терминах рациональных, то процесс, происходивший у меня в душе, можно разложить на следующие составные: а) я хладнокровно убил человека; б) я не менее порядочный и гуманный человек, чем прочие люди, и уж ни в коем случае не злой и не извращенный, а потому в) традиционное восприятие акта совершения убийства не является имеющим законную силу и безнравственным.
Я не имел права позволить себе испытать отвращение к мысли о расправе с Джоан Уэлман, во всяком случае, такое, что могло бы удержать меня от дальнейших действий, ибо если считать её гибель морально неприемлемой, то как оправдать убийство Дайкса? После смерти Джоан Уэлман я перестал сомневаться. Теперь при наличии достаточного мотива я был способен на убийство любого числа людей, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести.
Поэтому, замышляя расправу с Рейчел Эйбрамс, я раздумывал только о том, насколько в этом есть необходимость и можно ли её осуществить, не подвергаясь излишнему риску. Необходимость есть, решил я. Что же касается риска, я положился на обстоятельства. В этом случае я не мог использовать тот же фокус, какой использовал с Джоан Уэлман, поскольку она знала Дайкса как Бэйрда Арчера. Мой план оказался настолько прост, что его и планом-то нельзя было назвать. В один прекрасный, но дождливый день я без приглашения явился к ней в офис. Если бы она была не одна или возникло какое-либо другое непредвиденное обстоятельство, мне пришлось бы удалиться и придумать иной образ действий. Но весь её офис, оказалось, состоял всего из одной комнаты, в которой она была одна. Я сказал ей, что мне нужно кое-что перепечатать и, приблизившись под предлогом показать текст, схватил её за горло, а после того, как она с полминуты пробыла в бессознательном состоянии, открыл окно, поднял её и выбросил из окна. К сожалению, у меня не было времени, практически ни минуты, искать, не сохранился ли у неё ещё один экземпляр рукописи Дайкса. Я выбежал из офиса, спустился по лестнице на этаж ниже и там сел в лифт, где, между прочим, и вышел, когда поднимался наверх. Когда я выбрался из здания, тело её лежало на тротуаре, а вокруг уже собиралась толпа. Через три дня, когда я с моими компаньонами пришел к вам, я узнал, что опередил вашего Гудвина не более, чем на две минуты. Значит, счастье на моей стороне, решил я, несмотря на то, что Гудвину удалось найти в её финансовом реестре имя Бэйрда Арчера. Застань он её в живых, он бы узнал содержание рукописи.
К тому времени, когда мы впервые явились к вам девять дней назад, я понял, что мне грозит опасность, но был убежден, что сумею её предотвратить. Вам стало известно о Бэйрде Арчере и рукописи, вы поняли, что вся эта история связана с Дайксом и, следовательно, с нашей конторой, но не более того. Вы заметили пометку "Пс.145-3", сделанную моей рукой на его заявлении об увольнении, и правильно её расшифровали, что мне почти ничем не грозило, ибо кто угодно мог легко подделать мой прямой, ровный почерк, и мои компаньоны дружно помогли мне убедить полицию, что вы сами, наверное, сделали эту пометку в попытке обмануть нас.
В среду, когда мы получили письмо от миссис Поттер, мне и в голову не пришло, что вы имеете к этому какое-либо отношение. Я счел это смертельным ударом, нанесенным судьбой в самый неподходящий момент. Письмо принесли мне, но поскольку оно было адресовано не кому-то лично, а в контору, то наш клерк, обрабатывающий почту, прочел его, и поэтому я вынужден был показать его моим компаньонам. Мы обсудили положение и пришли к единодушному выводу, что одному из нас следует лететь в Калифорнию. Мы разделились во мнении, кому именно следует лететь, но, как старший компаньон, я настоял на своей кандидатуре. Никто не стал со мной спорить, и я вылетел первым же доступным рейсом.
Что произошло в Калифорнии, вам известно. Я пошел на риск, но считал себя в относительной безопасности, пока не очутился в номере Финча, где вместо него встретил Гудвина. С этой минуты мое положение явно стало безысходным, но я пока отказывался сложить оружие. Я понял, что с помощью Гудвина вам, несомненно, стало известно содержание рукописи, а значит, и мое предательство по отношению к О'Мэлли, но тем не менее полагал возможным избежать обвинения в убийстве. Всю ночь в самолете, сидя всего лишь в нескольких футах позади Гудвина, я обдумывал все возможные ходы и способы действий.