Фыркаю, осознавая всю глупость происходящего. Ноги дрожат, страх сковывает движения. Он точно причинит мне боль. И… чёрт, я ведь на самом деле не хотела его смерти, даже несмотря на то, что он чудовище. Смерть — это слишком жестоко, а я не привыкла к такой жестокости. Мои навыки — это всегда самооборона, не более.
Он поднимается с дивана с какой-то пугающей небрежностью, словно я только что не пыталась забрать его чёртову жизнь. Подходит к стене, где я даже не замечала сейфа, открывает его, и небрежно бросает туда пистолет, закрывая дверцу.
— Подальше от шаловливых ручек, — говорит он, поворачиваясь ко мне.
Затем возвращается к дивану, берет ремень, небрежно валяющийся на нём, и начинает наматывать его на кулак, удерживая мой взгляд. Кожа на костяшках натягивается, белея от напряжения.
— Что ты делаешь, придурок? — шепчу я, не в силах отвести взгляда от его рук.
— Хочу зафиксировать тебя, малышка! — Рычит он, делая шаг в мою сторону.
Пытаюсь ускользнуть, отбежать на противоположную сторону стола, но он настигает меня в два счёта. Он больше не играет, вижу это по его глазам. Он действительно намерен меня взять. Смесь страха и этого чёртового возбуждения затапливает меня с головой, как цунами.
Я начинаю сопротивляться яростно. Отчаянно.
— Дикий зверёныш, — шипит он, пытаясь перехватить мои руки.
Я, не раздумывая, бью его прямо в пах. Он шипит, но, к моему удивлению, успевает подставить ногу, и удар приходится совсем не туда, куда я целилась. Схватка перерастает во что-то дикое, неконтролируемое. Всем телом чувствую, что он пытается меня обуздать, но не на полную силу, будто боится сделать мне больно. Но я не собираюсь его щадить, ни за что!
В следующий миг он наваливается на меня, прижимая к столу. Пытаюсь вырваться, но он перехватывает мои руки над головой, и тут же чувствую, как ремень затягивается на запястьях, фиксируя их в таком неудобном положении.
— Ублюдок! — шиплю я, но это уже бесполезно. Руки связаны.
Но я не собираюсь сдаваться. Пытаюсь лягнуть его сзади, но тут чувствую, как он привязывает мою ногу к ножке стола. Откуда у него верёвки? Или это такой фетиш извращенца?
Пытаюсь пнуть его второй ногой, но он её ловко перехватывает и привязывает к другой ножке стола. Я полностью обездвижена. Он отступает от меня, тяжело дыша.
— Чувствую себя слишком старым для такого дерьма! — рычит он, а я неотрывно смотрю на него исподлобья, из-за плеча, словно пытаясь прожечь дыру прямо у него во лбу.
— Может, тогда пора на упокой, раз ты такой старый хрен? — выплёвываю я, ненавидя себя за бессилие.
Глава 38. Милана
Он молчит. Молча подходит ко мне ближе, и я кожей чувствую его присутствие за спиной. Сердце колотится так, словно пытается вырваться наружу, оглушая меня своим безумным ритмом. Он хватает меня за подол платья, и начинает медленно поднимать вверх. Я пытаюсь вывернуться, извернуться, согнуться хоть как-то, но все мои усилия тщетны. Ткань цепляется за мои бёдра, но Кассиан не останавливается. Ему плевать на моё сопротивление, на мои слабые попытки вырваться. В один рывок он снимает с меня платье, протягивая его через голову. Атлас скользит по коже, оставляя после себя лишь липкий пот и жгучий стыд.
И вот, я стою перед ним раком, совершенно голая, за исключением этого проклятого лифчика, который сейчас кажется предательски неуместным. Пытаюсь испепелить его взглядом, пытаюсь найти в себе хоть каплю силы, чтобы заставить его отступить. Мечу в него молнии, надеясь, что хоть одна попадёт в цель. Но он просто пожирает меня глазами с головы до ног, не замечая моего яда, не чувствуя моей ненависти. Он словно питается ею, становится только сильнее, увереннее.
— Ты совершенна… — выдыхает он, и его коньячные глаза встречаются с моим взглядом.
От интенсивности этого взгляда меня бросает в дрожь, словно от ледяного ветра. Я чувствую, как по позвоночнику пробегают мурашки, а внутри всё сжимается в тугой узел.
— А ты больной ублюдок, — выплёвываю я в ответ.
Он лишь издаёт низкий смешок.
Отвернувшись от него, я бросаюсь к ремню, стягивающему запястья. Зубами пытаюсь расшатать пряжку, освободиться, но быстро понимаю, что это тщетно.
Бессилие душит. Снова поворачиваюсь к нему лицом.
— Кажется, кто-то совсем недавно называл меня рыжей уродиной, — шепчу я, совершенно не понимая, почему мой голос охрип, почему он так дрожит? Почему слова вылетают из горла с таким трудом?
Но его взгляд, его руки, которые сейчас проводят, нежно, настойчиво по моему позвоночнику, вызывают у меня именно эту реакцию. Каждое его прикосновение обжигает кожу, оставляет после себя огненный след.