— Дон любит роскошь, amore mio. Это его способ показать статус — "я выше всех, я контролирую всё". Он демонстрирует это не для красоты, а чтобы напомнить этим идиотам: один неверный шаг, и ты потеряешь не только голову, но и всё, что у тебя есть. Моя вилла — это крепость, а его — чёртов тронный зал.
Она фыркает тихо, её губы кривятся в ироничной ухмылке, пока мы приближаемся к воротам. Её глаза скользят по массивным створкам, по фигурам слуг, которые кланяются на расстоянии, и она шепчет снова, с той самой искрой вызова в голосе:
— Он ничем не лучше тебя. Такая же напыщенность, только с большим бюджетом. Вы, итальянцы, все одинаковые — строите дворцы, чтобы прятать свои маленькие коронки... — кидает беглый взгляд на охрану по периметру, и добавляет: — возможно маленькие и не только они, — усмехается она наконец, и я прекрасно понимаю, о чём, чёрт возьми, речь.
— Милая, ты прекрасно знаешь, что у меня там всё очень даже не маленькое, — передразниваю я, и она краснеет, тихо фыркая, но продолжая смотреть вдаль.
— Индюк!
Я усмехаюсь уголком губ, наслаждаясь нашей беседой, но её слова таки задевают меня, но в хорошем смысле — это её способ поддеть меня, напомнить, что она видит меня насквозь.
Усмехаюсь шире, чувствуя, как тепло разливается в груди от этой нашей игры, даже посреди всей этой чёртовой опасности.
— Это в нашей крови, лисёнок, — бормочу я, сжимая её руку в ответ. — Мы рождены для этого: власть, контроль, показуха. Но ты, пожалуй, единственная, кто может меня уколоть и не заплатить за это.
Чувствую, что она хочет парировать мои слова, продолжить эту игру, но мы уже подошли к воротам, и тут всё меняется.
Вооружённые люди Дона — здоровые парни в чёрных костюмах, с автоматами на плечах и глазами, как у волков — выходят вперёд, блокируя путь. Их лица бесстрастны, руки на оружии, и воздух мгновенно тяжелеет, пропитываясь напряжением. Моя усмешка испаряется, как дым, сменяясь ледяным взглядом — тем самым, который заставляет людей отступать, даже не пикнув.
Выпрямляюсь, становлюсь выше, шире, мой подбородок приподнимается, а глаза сужаются, оценивая угрозу. Никакой слабости, никаких шуток — только Кассиан, подручный Дона, готовый к чему угодно.
Милана рядом мгновенно берёт себя в руки. Её тело, только что дрожавшее от близости, теперь прямое, как струна, а лицо превращается в маску бесстрастности — губы плотно сжаты, глаза холодны, взгляд устремлён вперёд, словно она королева, а не пленница в этом цирке. Ни тени страха, ни намёка на ту ревнивую фурию, что кипела в ней минуту назад. Она идеальна — маленькая, хрупкая на вид, но с стальной волей внутри.
В этот момент меня накрывает волна желания, такая сильная и всепоглощающая, что я едва сдерживаюсь. Хочется схватить её прямо здесь, прижать к себе и расцеловать — за всё: за её смелость, за то, как она держится, за эту маску, под которой бьётся сердце, принадлежащее мне. За ревность, за поцелуи в машине, за нож на бедре, который я прикрепил сам. Идеальная, маленькая лиса. Моя.
Но я не двигаюсь — только мысленно обещаю себе, что как только это закончится, я верну её в нашу реальность, где есть только мы вдвоём.
Охранники Дона — эти громилы в чёрных костюмах, с лицами, вырезанными из камня, и глазами, полными подозрения — делают шаг вперёд, их автоматы слегка приподнимаются, нацеливаясь не прямо на нас, но достаточно близко, чтобы воздух стал густым, как перед бурей.
Один из них, тот, что повыше, с шрамом через бровь, поднимает руку, останавливая мою охрану, которая уже рассредоточилась в полушаге позади. Мои парни замирают, их руки инстинктивно скользят к кобурам, но они не двигаются дальше — знают, что один неверный жест, и это превратится в бойню.
— Дон Бальзамо ждёт только вас двоих, — произносит он низким, хриплым голосом. — Ваша охрана остаётся здесь. Никаких хвостов за воротами.
Челюсть моя напрягается мгновенно, зубы скрипят так, что я чувствую вкус металла во рту. Это, чёрт возьми, совсем не к добру. Дон не просто так отсекает моих людей — это проверка, или ловушка, или, хуже того, его способ напомнить, кто здесь хозяин.
Поворачиваюсь к своим, и низкий рык вырывается из моей груди, когда я произношу:
— Ждите здесь. Не подходите, пока я не позову. И если что-то пойдёт не так… вы знаете, что делать.
Они кивают — коротко, без слов, их лица каменные, как у статуй. Я вижу в их глазах понимание: это не просто приказ, это сигнал на случай, если я не выйду. Но сейчас я фокусируюсь на Милане, на том, чтобы вывести нас отсюда живыми.