— Скажи хоть что-то, маленькая лисичка...
Не отвечаю. Не поворачиваю голову. Смотрю вперёд, сжимая губы в тонкую линию, и представляю, как откусываю его долбанную руку за это прикосновение. Он — предатель. Отец моего ребёнка или нет, но сейчас он для меня — никто. Его шаги рядом — единственное, что выдаёт его присутствие, но я мысленно отрезаю его, как чёртового паразита.
— Милана? — повторяет он громче, и в голосе проскальзывает нотка раздражения, смешанная с беспокойством. — Скажи хоть что-то, mia piccola volpe (итал. — Моя маленькая лисичка)...
Его слова — как писк комара, раздражающий, но незначительный. Я ускоряю шаг, чтобы отстраниться хоть на миллиметр, но его рука не даёт — она держит меня крепко, как в тисках.
Лакей впереди бросает быстрый взгляд через плечо, но ничего не говорит, просто продолжает вести нас к выходу. Коридор поворачивает, и мы проходим мимо закрытых дверей, за которыми, наверное, прячутся другие ужасы этой виллы.
Думаю об Алекс — где она? Жива ли? И как Кассиан может так спокойно лгать, обещая Дону её голову на блюдечке?
Вдруг Кассиан резко останавливается перед одной из дверей — массивной, деревянной, с золотой ручкой. Я невольно перевожу взгляд на него, и наши глаза встречаются.
Его коньячные глаза горят, как угли в аду, обжигая меня всю, проникая под кожу. В них смесь ярости, желания и чего-то, что я не хочу разобрать — вины? Беспокойства? Плевать! Он выглядит таким… уязвимым в этот момент, несмотря на свою мощную фигуру, но это только распаляет мою ярость.
— Можете идти, — бросает он лакею, даже не удостоив того взглядом. Его голос твёрд, как сталь, тон приказной. — Мы немного задержимся.
Лакей останавливается, поворачивается к нам, начинает часто моргать, явно озадаченный этой странной выходкой, а на его лице проступает замешательство — брови сдвинуты, губы приоткрыты.
— Но синьор Бальзамо сказал сопроводить вас до кортежа, — начинает он, запинаясь, и бросает нервный взгляд в сторону двери кабинета, словно ожидая, что Дон вот-вот выскочит и накажет его за промедление. — Это… это прямой приказ. Я должен…
— Можете идти, — перебивает Кассиан коротко, холодно, но его взгляд прикован только ко мне.
Он не моргает, не отводит глаз — этот горячий, обжигающий взгляд, от которого моё тело всегда предаёт меня, готовое сдаться при первом же прикосновении. Ненавижу его за это! Ненавижу его за всё!
— Я разберусь, если что.
Лакей мнётся на месте, переминается с ноги на ногу, явно не зная, что делать. Его глаза мечутся между нами — между моей сжатой в кулак рукой и каменным лицом Кассиана. Воздух в коридоре тяжелеет, и я чувствую, как моя ярость растёт в геометрической прогрессии.
Не хочу оставаться с ним наедине, не сейчас, когда каждая клеточка во мне горит от предательства!
— Не стоит, — вмешиваюсь я, выдавливая самую милую и лучезарную улыбку, на какую способна в этой волне ярости.
Перевожу взгляд на лакея, укрываясь от палящих глаз Кассиана. Мой голос звучит сладко, почти игриво, но внутри всё кипит.
— Мы не будем задерживаться. Просто... проводите нас до машины, и всё. Никаких проблем.
Но Кассиан даже не замечает моих слов — словно они для него ничего не значат. Его руки действуют быстрее мыслей: уверенно хватают меня за талию, прижимая ближе, и в этом жесте — чистое доминирование.
Лакей открывает рот, чтобы возразить, его глаза расширяются от удивления, но Кассиан уже толкает дверь плечом, втаскивая меня внутрь.
Дверь захлопывается с громким щелчком, и я вижу в последний момент ошеломлённое лицо лакея — рот приоткрыт, брови взлетают к потолку, — прежде чем мир снаружи отрезается.
Мы в огромной, просторной спальне — наверное, одна из гостевых комнат виллы Бальзамо. Высокий потолок с лепниной, king-size кровать под балдахином, тяжёлые шторы на окнах, пропускающие лишь полоски света. Воздух пропитан запахом пыли и дорогого одеколона, но Кассиан не даёт мне осмотреться.
Всего секунда — и он прижимает меня спиной к двери, его тело нависает надо мной, как стена. Щелчок закрывающего замка эхом отдаётся в тишине, отрезая нас от внешнего мира, от Дона, от лакея, от всей этой проклятой мафии.
Теперь мы одни. Только я и он.
Наши глаза скрещиваются — мои, полные ярости, и его, пылающие тем самым голодным огнём, который всегда сводит меня с ума.
Время замирает.
И тут моя ярость прорывается наружу, как вулкан.
Я замахиваюсь и бью его по щеке со всей силы — ладонь врезается в кожу, голова Кассиана дёргается вбок, и звук шлепка разносится по комнате, как выстрел.