Я не помню, как оказался внутри дома Дона. Лакеи, стражники, приглушённые голоса — всё это пролетает мимо моего сознания. Я сосредоточен только на одном — на встрече с Доном, на его поддержке, на той силе, что он может мне дать, чтобы обрушить свою ненависть на семью врага.
Наконец, меня подводят к его кабинету. Огромная дубовая дверь открывается, и я вижу Дона Бальзамо. Он сидит за массивным столом, как восседая на троне, окутанный дымом дорогой сигары. Его лицо непроницаемо, но я чувствую, как он оценивает меня, взвешивает мои шансы, просчитывает выгоду.
— Заходи, Кассиан, — его голос спокоен и властен, как всегда. В нем нет ни капли сочувствия, только холодный расчёт.
Я чувствую, как во мне нарастает ярость, как она подступает к горлу, готовая вырваться наружу.
— Мне нужны мои солдаты, — выпаливаю я, стараясь держать себя в руках.
Дон приподнимает бровь, изображая удивление. Он прекрасно знает, что я имею в виду.
— Кассиан, мальчик мой, я понимаю, ты потерял отца… — он тянет слова, будто испытывая меня на прочность. — Потеря невосполнима. В собственном доме, средь бела дня… это удар. Сильный удар.
— ВОТ ИМЕННО! — Я не выдерживаю, срываюсь на крик.
Эмоции захлёстывают меня, я чувствую, что теряю контроль. Подбегаю к столу Дона, хватаюсь за край, сжимая его до побелевших костяшек.
— Я ДОЛЖЕН УНИЧТОЖИТЬ, УНИЧТОЖИТЬ ВСЮ ЭТУ ГРЁБАННУЮ "БРАТВУ" ЛИСОВСКИХ! Всех до одного… всех, блядь, до одного!
Я — концентрат ненависти, сгусток чистой, испепеляющей злобы. Если бы я мог превратиться в огонь, то спалил бы всё вокруг дотла. Я не могу думать ни о чем другом, кроме как о мести. Я вижу перед собой лица Лисовских, их улыбки, их лживые рукопожатия, знаю их слабости, знаю, как им больно будет терять всё, что они так тщательно создавали.
Их богатство, их власть, их репутация — всё это рухнет в одно мгновение, погребённое под пеплом моего гнева. Его шлюха-жена, его дети — никто не избежит расплаты. Я не позволю им дышать тем же воздухом, что и я. Я сотру само их имя с лица земли.
— Я хочу видеть их мертвыми, Дон. Я хочу видеть, как они страдают. Я хочу, чтобы они заплатили за то, что отняли у меня отца. Я поклялся себе отомстить. Кровь за кровь.
Дон выдыхает, окутывая меня облаком дыма своей дорогой сигары. Затягивается, и я вижу, как в его глазах пляшет отблеск огня. Я дышу тяжело, каждый вдох рвёт мне грудь, в висках пульсирует адская боль, но я стараюсь не отводить взгляда от Дона, сосредоточиться на нём.
В кабинет неслышно входит какой-то его помощник. Мой взгляд невольно приковывается к нему. Он подходит к огромному шкафу из тёмного дерева и достаёт оттуда коробку. Щелчок замка, тихий шелест — и он надевает одноразовые перчатки.
— Стой на месте, — спокойно говорит Дон, продолжая покуривать сигару.
Стою. Не двигаюсь. Мой обезумевший взгляд падает на мои руки. Господи, это отвратительное зрелище! Они полностью в крови отца, липкой, багровой, запёкшейся. Чёрт, да я, наверное, выгляжу как мясник, заляпанный кровью с головы до ног, как грёбанный маньяк.
Стараюсь перевести взгляд на свою одежду, на свои светлые брюки, некогда кремового цвета, а теперь — утопленные в крови моего отца. Моя белая рубашка, тоже окровавленная, превратилась в тряпку. А главное… Вспоминаю о своём пулевом ранении на плече. Как я мог совсем забыть о нём?
Перевожу туда взгляд — рана выглядит ужасно, с рваными краями, из неё сочится кровь. Только сейчас понимаю, что адреналин тогда бил ключом, заглушая все чувства, и я ничего не заметил.
Этот помощник, как ангел смерти, достаёт из коробки медицинские инструменты, спирт, бинты. Без единого звука подходит ко мне.
Дон следит за мной неотрывно. Это что, какая-то проверка на прочность? Испытание моей воли?
Этот тип берет ватный тампон, смачивает его в спирте, и этими самыми пальцами, без предупреждения, без капли сочувствия, залезает мне в открытую рану на плече.
Адская боль взрывается в моей голове. Я чувствую, как холодный пот покрывает мою кожу, как всё тело сводит судорогой, а зубы сжимаются до скрежета.
Но я продолжаю смотреть на Дона неотрывно, стараясь не выдать ни единой эмоции, ничто не должно выдать ту агонию, в которой я сейчас нахожусь. Ни единым движением, ни единым криком, ничем. Я превращаюсь в статую, в каменное изваяние.
Тем временем, помощник деловито обрабатывает мне рану, вычищает её, заливает спиртом, жжёт плоть, а затем, столь же хладнокровно, начинает накладывать швы. Игла входит в кожу, пронзая её, выходя наружу. Всё закончено.