А внутри… внутри человеческая рука. Обрубленная, окровавленная, с неестественно белой кожей и… рыжими волосами. Волосы кажутся знакомыми, почти родными. К горлу подступает ком, желудок скручивается в тугой, болезненный узел. Алекс смотрит на мой ящик, и на её лице написан неподдельный, первобытный ужас.
«Неужели… это Дэйв? Только не Дэйв…»
Сознание просто вопит от боли и бессилия. Единственное, что я могу выдавить из себя в этот момент — хриплое, едва слышное:
— Дэйв…
Но… что-то не так. Присмотревшись внимательнее, я замечаю мелкие, но от этого не менее жуткие детали. Волосы на руке словно окрашены, неестественно яркие, словно кто-то специально пытался подобрать тон к нашим с Алекс рыжим волосам. И кожа… кожа тоже выглядит странно, её будто пытались высветлить, подбелить. В ней больше нет жизни. Будто кто-то просто отрезал руку от живого человека и покрасил её в наш цвет. Не в силах больше сдерживаться, я вскакиваю со стула и падаю на пол. Меня рвёт. Безудержно.
Содержимое моего желудка извергается на пол, а во рту стоит ужасный, кислый привкус, в голове — хаос. Я не могу дышать, не могу думать. В глазах темнеет. Я чувствую, как меня трясёт крупная дрожь, как холодеют руки и ноги. Мне кажется, что я умираю.
Задыхаясь от тошноты и ужаса, я слышу, как отец и сестра открывают свои коробки. Время замирает, ощущаю давящую тишину, прерываемую лишь сбившимся дыханием.
Затем раздаётся голос отца, как хрип из преисподней:
— Давид…
В его голосе — дикий, первобытный ужас, за которым скрывается нечто большее. Дэйв, его единственный наследник, единственный, кому он был готов передать всё своё дело, свою империю. Для него смерть Дэйва — это смерть его династии, крах всех планов. Он всегда был расчётливым и холодным, «Братва» для него — превыше всего, но Дэйв был тем, кто должен был унаследовать его власть. Нас с Алекс он ни во что не ставил, мы — лишь глупые бабы, вещи, которыми он владеет. Поэтому смерть сына — не просто удар, это сокрушительный удар по его самолюбию и надеждам.
Собрав остатки сил, я кое-как поднимаюсь на ноги, избавляя желудок от содержимого, которое так и не успело стать завтраком. Вытирая рот тыльной стороной ладони, смотрю на Алекс и отца.
Отец — белый как полотно, вцепился в столешницу побелевшими пальцами. В его коробке — человеческая нога, также неумело выкрашенная, как я успела заметить. Кто-то явно пытался сымитировать рыжий цвет волос Дэйва.
Сестра, кажется, вот-вот впадёт в истерику. Слёзы безудержно льются по её лицу, её трясёт, грудь вздымается с неровными, судорожными вздохами. Рядом с ней — открытая коробка, и там тоже рука — рука с такими же подкрашенными волосами.
Собрав волю в кулак, наконец, удаётся хоть немного взять себя в руки.
— Это фальшивка… — хриплю я, и голос кажется чужим, будто принадлежит не мне. — Эти волосы выкрашены. Кто-то пытается нас запугать!
Я чувствую, что должна хоть как-то поддержать их, найти рациональное объяснение этому кошмару. В глубине души цепляюсь за крошечную надежду, что Дэйв жив. Кто-то играет с нами в жестокую игру, и нам нужно понять кто и зачем. Мои слова, кажется, немного приводят в чувство сестру, её всхлипы становятся тише. Отец же по-прежнему не двигается, как окаменевший.
Внезапный звонок телефона отца, как выстрел, оглушает и вырывает его из состояния ступора. Он смотрит на экран, словно не веря своим глазам.
— Неизвестный номер, — тихо шепчет он, но его голос врезается в сознание, как нож с зазубринами.
Отец берет трубку, и я вижу, как его руки дрожат, а на лбу выступает испарина. Он включает громкую связь. В трубке раздаётся треск статики… и странная, удушающая тишина, от которой давит в висках и холодеет кровь.
Наконец, странный, зловещий голос раздаётся на всю комнату. Голос низкий, хриплый, обволакивающий, но искажённый, словно пропущенный через фильтр, делающий его ещё более жутким.
— Понравился мой подарок? — в голосе сквозит такая ненависть и злоба, что леденят кровь. — Это только начало… части верных псов твоего сына собраны в этих коробках. Другие части я отправлю следом…
Отец хватается за стол, лицо его багровеет от гнева и бессилия. Он с трудом держится на ногах.
— Кто ты? — наконец выдавливает он из себя.
— Это не важно… это только часть того, что я хочу для тебя приготовить…
— Что тебе нужно? — перебивает отец. — Деньги, связи… скажи, я отдам любые деньги!