— …я просто касаюсь тебя тогда, когда захочу, и как захочу… это вынужденная близость, как со своей собакой… — заканчивает он фразу, и я слышу в его словах лукавую издёвку, словно этими словами он обозначает, где моё место. Он утверждает себя как хозяина, а меня низводит до положения домашнего животного. Его слова обжигают хуже кипятка, унижая и оскорбляя.
Я глотаю обиду, стараясь не показать ему, насколько сильно меня задели его слова. Он не должен видеть моей слабости. Ярость закипает внутри, сменяя страх. Я не собака, я человек! И я найду способ вырваться отсюда.
— Что ж, — говорю я, стараясь сохранить голос ровным, — надеюсь, ты достаточно хорошо дрессируешь своих "собак", чтобы они не кусались.
Его пальцы впиваются в мои щёки, боль пульсирует, но я не позволяю ни единому признаку страха отразится на моём лице. Держусь, как статуя, не давая ему ни малейшего повода для триумфа. Его коньячные глаза буравят меня, словно пытаясь выжечь все секреты из моей души.
— Я только этого и жду… — шепчет он, а его дыхание касается моих губ, горячее и опасное. — …когда собака укусит…
В его словах — вызов, провокация. Он хочет, чтобы я показала зубы, выпустила когти, вступила с ним в открытую конфронтацию. Что ж, он просчитался. Он не дождётся. Я не настолько глупа, чтобы раскрыть ему свою истинную сущность. Моё притворство — вот мой единственный шанс на спасение, моя маска, за которой я скрою свою ненависть и страх.
И в дерзкой попытке вырваться из его хватки, сломать его игру, я делаю то, чего он точно не ожидает. Кассиан запретил мне прикасаться к нему? Прекрасно! Внутри меня ликует дьявольская радость, когда мои руки, вопреки его запрету, скользят по его твёрдому торсу, очерчивая контуры мышц под тонкой тканью рубашки. Медленно, нарочито медленно, мои пальцы поднимаются выше, к его шее, и с неожиданной силой я зарываюсь в жёсткие, чёрные волосы на его затылке, слегка надавливая, словно помечая свою территорию. Победа вспыхивает во мне маленьким, но ярким пламенем, когда я чувствую, как его тело вздрагивает. Его глаза, секунду назад горевшие торжеством, вдруг становятся мрачными, холодными, как зимний лёд.
Он резко отпускает меня, словно я обожгла его. Теряя опору, я шатаюсь, но удерживаюсь на ногах, не позволяя ему увидеть мою слабость. На моих губах расцветает победная, чуть насмешливая улыбка. Она адресована ему, этому самодовольному тирану, который так уверовал в свою непогрешимость.
— Я выведу тебя на чистую воду, — говорит он ледяным тоном, словно я совершила непростительное святотатство. Его взгляд по-прежнему пригвождает меня к месту, но теперь в нем читается не только презрение, но и какая-то тень… раздражения?
— И тогда на этой шейке будет ошейник, как… у непослушной собаки, — его губы растягиваются в безумной, маниакальной улыбке. Он словно смакует эту мысль, упивается ею, представляя меня сломленной, подчинённой, с ошейником на шее. Отвращение поднимается во мне волной, но я сдерживаю его.
«Больной ублюдок!» — в сердцах проклинаю я Кассиана.
Кассиан не отвечает на мою мысленную брань, лишь окидывает меня презрительным взглядом, полным власти и уверенности в своём превосходстве. Он не нуждается в словах, его глаза говорят за него — я здесь лишь пешка в его жестокой игре.
— Следуй за мной, — бросает он коротко, разворачивается и шагает прочь, вглубь огромного коридора.
Собрав остатки самообладания, я следую за ним. Каждый шаг отдаётся эхом в высокой галерее, выложенной мрамором. Коридор действительно поражает своими размерами — он кажется бесконечным, уходящим вдаль чередой арок и колонн. Сквозь них пробивается солнечный свет, отражаясь от полированного пола, создавая причудливую игру теней.
Позади нас журчит фонтан, его мелодичное пение добавляет этому месту атмосферу умиротворения, совершенно не вяжущуюся с тем напряжением, что сейчас клубится между мной и Кассианом.
Мы покидаем величественный коридор и оказываемся в более скромном, но от этого не менее привлекательном помещении. Вилла, безусловно, является воплощением роскоши и изысканного вкуса. Даже здесь, в этом переходе, чувствуется каждая мелочь: фрески на стенах, искусная лепнина на потолке, старинная мебель, расставленная с безупречным чувством стиля.
Кассиан останавливается перед неприметной дверью и, не оборачиваясь ко мне, произносит:
— Джанна!
Из-за угла тут же появляется пожилая женщина, к моему удивлению, с добрым, морщинистым лицом. В её глазах читается многолетняя преданность хозяину виллы.