— Готова посмотреть, почему ты никогда не сможешь от меня сбежать? — произносит он тихо, но в его голосе сквозит сталь, от которой меня пробирает дрожь.
Я киваю. Ком встаёт в горле, перекрывая дыхание. Не могу вымолвить ни слова.
Он усмехается, и проводит рукой по панели рядом с дверью. Механизм приходит в действие с тихим гулом, и дверь открывается.
Внутри темно, но как только мы переступаем порог, свет включается автоматически, заливая помещение ярким, безжалостным светом. И… я вижу его.
К цепям, подвешенный, окровавленный, с рыжими волосами, спутанными на макушке, в крови. Он одет только в тёмные брюки, торс голый, абсолютно. На теле порезы, раны, синяки… Он висит, как марионетка, на этих проклятых цепях. Мой брат… Дэйв.
Меня охватывает паника. Тошнота подкрадывается к горлу, обжигая кислотой. Ноги подкашиваются, и, падая на колени, я опустошаю и без того пустой желудок. Жёлчь и спазмы разрывают меня, но я даже не замечаю этого. Мои глаза прикованы к его измученному телу, к его безжизненной позе. Это не может быть правдой. Это кошмар. Это не может происходить на самом деле.
Я с трудом беру себя в руки. Дышу глубоко, сосредотачиваясь на каждом вдохе и выдохе. Нужно быть сильной. Ради себя, ради Алекс, ради Дэйва. Нельзя дать волю панике, нельзя позволить ему видеть мою слабость.
— Дэйв… — шепчу я, мой голос хриплый, жалкий.
Мои глаза, полные слёз, прикованы к его измученному телу. Кажется, что все мои чувства обострились до предела. Я чувствую его боль, его страх, его отчаяние. И вместе с тем — его несгибаемую волю.
— Дэйв! — кричу я громче, мне нужно его окликнуть, нужно знать, что он жив, пока ещё жив.
И происходит невероятное. Дэйв поднимает голову, его лицо искажено болью, но в глазах вспыхивает искра узнавания. Его голубые глаза, точь-в-точь как у нас с Алекс, смотрят на меня с изумлением, затем с облегчением, а затем… они приковываются к Кассиану, который стоит впереди меня и смотрит на нас, как настоящий дьявол из преисподней, со зловещей, маниакальной улыбкой.
Моё сердце сжимается от ужаса, но и от ненависти. Ненавижу его! Ненавижу всем сердцем! За ту боль, что он причинил Дэйву, за тот страх, что он внушает мне, за ту власть, которой он обладает.
— Ты сдохнешь… — произносит Дэйв, его голос слаб и надтреснут, но в нем чувствуется ярость, такая ярость, что может испепелить. Его взгляд прожигает Кассиана насквозь. — Ты, сука, сдохнешь за Милану… за Алекс, ты — сдохнешь!
Кассиан примирительно поднимает свои руки, обтянутые чёрными перчатками. С его лица не сходит издевательская улыбка. Он смотрит на Дэйва, как на червяка, которого можно раздавить в любой момент.
— Ты сначала доберись до меня, а потом сыпь свои никчемные угрозы… — произносит он лениво, словно ему скучно. — Или может ты просто предпочитаешь висеть здесь и истекать кровью?
Вдох, выдох. Снова вдох, снова выдох. Я должна взять себя в руки. Кассиан не должен видеть эту животную ненависть, клокочущую во мне. Его можно перехитрить, хотя бы на миг. Притвориться сломленной, показать ему, что я — всего лишь игрушка в его руках, беспомощная и покорная.
— Кассиан… — стараюсь, чтобы мой голос не дрожал, но выходит не очень. — Что это? Что ты делаешь?
Мой голос предательски дрогнул, выдавая весь ужас, который я испытываю. Я смотрю на него, на этого монстра, чертовски привлекательного, безумного монстра, у которого, кажется, нет даже намёка на сердце.
— Это наследие твоего отца… — спокойно произносит он, больше не улыбаясь. Я не могу уловить ни единой эмоции на этом каменном лице. Что у него в голове, что в его безумной голове творится, что он задумал?
— А эти… подарки… это ты… это всё ты? — я смотрю на него неотрывно, пытаясь прочитать его мысли. Его реакции меня пугают.
Ещё каких-то тридцать минут назад он был совершенно другим человеком, казался даже… нормальным. Я видела и нежность, и доброту в его взгляде, по отношению к сестре, к дочери. И сейчас передо мной стоит… чудовище. Как может это всё уживаться в одном человеке?
— Да… это всё я… и аукцион подстроил тоже я!
Он говорит это таким будничным тоном, будто… он не сделал ничего такого… будто эти чудовищные поступки — не его рук дело. Как можно так хладнокровно признаваться в таком?
Я не могу сдержаться, просто не могу. Ненависть, ярость, рвётся наружу, как горящая лава из жерла вулкана.
— Сдохни… просто сдохни… — шепчу я на русском, не в силах отвести от него взгляд. Пусть не понимает, пусть подавится своим высокомерием.