В этот момент я готов разорвать её прямо здесь, на холодном кафельном полу этой проклятой камеры. Плевать на место, на время, на последствия. Я бы трахнул её где угодно, хоть посреди Таймс-сквер, под прицелами миллиарда камер. Потому что я хочу. Неистово, безумно, до боли в костях.
Мои поцелуи становятся дикими и жадными, я как хищник, набросившийся на свою добычу. Я пожираю её кожу, не насыщаясь. Кусаю нежную шею, оставляя багровые следы, болезненные отметины — напоминания о моем праве на неё. Метки, доказывающие, кому она принадлежит. Вторая грудь — такая же упругая, такая же соблазнительная — подвергается той же участи. Кусаю, сминаю, пью её кожу до последней капли.
Она вздрагивает, из её горла вырывается тихий стон, полный боли и… удовольствия? Меня бросает в дрожь от осознания того, что я способен вызывать в ней такие противоречивые чувства.
— Кассиан… прошу… только не здесь! — шепчет она, стараясь вырваться из моей хватки. В её голосе слышны отчаяние и мольба, но я глух к её просьбам. Я не слышу ничего, кроме зова своей похоти.
Она хнычет, но я продолжаю оставлять на её теле свои знаки. Отчаянно вздрагивает, когда я снова кусаю её за сосок, причиняя ей боль, смешанную с наслаждением. И эта двойственность, этот коктейль боли и удовольствия, сводит меня с ума. Мне нравится. Чёрт возьми, как же мне это всё нравится! Смешивать муку и блаженство, контролировать её чувства, видеть, как она теряет контроль над собой в моих руках. Это пьянит меня, как самый изысканный яд.
Я замираю, нависая над ней. Влажный воздух камеры обжигает мои лёгкие. Хочу ли я её? Чёрт, да! Безумно, отчаянно. Но я вижу не только желанное тело, но и… слабость. Её собственную, и мою будущую. Эта связь... если я позволю ей укрепиться, станет моей погибелью. Я сломаюсь, и тогда месть за отца превратится в больную пародию, фарс на костях прошлого.
Я должен идти до конца. Даже сквозь эту чёртову похоть.
Волна ярости и ненависти захлёстывает меня. Ненависть к ней? К себе? К той ситуации, в которой мы оказались?
«Что, блядь, со мной происходит?» — мысленно рычу я про себя, и резко отстраняюсь.
Я вскакиваю на ноги как ошпаренный, и Милана, ошарашенная, остаётся лежать на холодном полу. Я даже не смотрю в её сторону.
Мой взгляд сталкивается со взглядом Дэйва. В его глазах плещется ненависть. Лютая, животная, испепеляющая.
— Теперь видишь? — мой голос полон презрения, как и я сам. — Я могу трахнуть твою сестру хоть посреди Таймс-сквер, и ты не сможешь мне помешать…
Его голубые глаза горят яростным огнём.
— Ты заплатишь… за всё… — говорит он с трудом, словно каждое слово вырывается из глотки вместе с кровью.
Я лишь усмехаюсь и в последний раз бросаю мимолётный взгляд на Милану:
— Одевайся!
Она с трудом поднимается на дрожащих ногах, инстинктивно прикрывая свою аппетитную грудь. В её глазах на мгновение промелькает смятение, гнев, даже ненависть, но она быстро берёт себя в руки, снова натягивая маску покорной овечки. Меня тошнит от этого лицемерия, но я не подаю виду.
Ослабляю цепи, и Дэйв, лишенный поддержки, падает на пол как подкошенный. Это не для неё и не для него. Мне нужен он живым. Мне нужна его боль, его отчаяние, его сломленная воля. Поэтому я делаю это только для себя.
В глазах Миланы мелькает что-то похожее на… надежду?
Я в один шаг оказываюсь возле неё, хватая её за руку с такой силой, что уверен, на нежной коже останутся синяки. Но она терпит, не произнося ни звука.
— Я это делаю не для тебя… — наклоняюсь я ближе к её уху и шиплю, обжигая её кожу горячим дыханием. — Не думай… что я какой-то герой, рыцарь или просто добряк. Я это делаю для того, чтобы твой брат здесь не сгнил. Он мне ещё нужен!
Она едва заметно кивает головой, но я вижу, как её тело напрягается. Пусть не думает, что эти поцелуи что-то изменили между нами. Мы — враги. Точка.
Я нетерпеливо жду, пока она одевается, облокотившись о дверной косяк. Невольно… снова скольжу взглядом по её телу, запоминая каждый изгиб, каждую деталь. Взгляд Дэйва, полный братской защиты, кажется, готов меня испепелить на месте, но мне плевать. Если не могу её трахнуть, то хотя бы смотреть. Единственное мимолётное удовольствие, которое я краду, не рискуя потерять контроль.
Наконец, она одевается в эту чёрную форму горничной, самую унылую, какую только смогли найти в моей вилле. Невольно думаю, что без одежды ей было бы лучше, но тут же одёргиваю себя. Хватит! Она — инструмент, а не объект вожделения.
— Пошли! — короткий приказ, и мы покидаем камеру, оставляя Дэйва за стальной дверью.