Мне нужно её тело, её манящее, горячее тело, такое желанное и одновременно такое проклятое.
— Я — животное… — шепчу я сам себе, закрывая глаза и понимая, что снова приду к ней, снова оставлю эту проклятую розу у неё на тумбочке, снова буду наблюдать за ней, но не сметь трогать.
Выглядит так, словно я мазохист, получающий удовольствие от собственных страданий. Возможно, так оно и есть. Но я просто не могу предать светлую память отца, связав свою жизнь с дочерью человека, чьи грязные руки виновны в его смерти.
Но что делать с тем, что меня тянет к ней? Тянет с непреодолимой силой, так, как никогда в жизни меня не тянуло ни к одной женщине?
«Просто… забудь… ничего не делай… держись плана!» — мысленно даю я себе приказ, словно дрессировщик, пытающийся усмирить дикого зверя.
Собрав остатки самообладания, я быстро покидаю кабинет, направляясь в ванную, чтобы смыть с себя позорную слабость под ледяным душем. Сейчас уже давно за полночь, нужно собраться с мыслями, привести голову в порядок.
Выхожу из душа, чувствуя, как ледяная вода немного привела меня в чувство. Но даже этот холод не способен заморозить кипящую внутри меня похоть. Хватаю полотенце и грубо вытираю тело, словно пытаюсь стереть с себя её запах, её образ.
Безуспешно.
Прохожу из ванной прямиком в свою комнату — несколько шагов и я там. Здесь, за стенами спальни, мой личный мир, моя крепость. Мои пальцы автоматически приглаживают влажные тёмные волосы, пытаясь зачесать их назад, но они непослушно падают на лоб.
Бессильно вздыхаю.
Даже эта чёртова разрядка не принесла облегчения. Наоборот, только сильнее разожгла пламя внутри.
Усмехаюсь про себя, представляя, что было бы, если бы я остался сейчас с Миланой один на один. Несколько дней я бы не вышел из её комнаты, утопая в её теле, насыщаясь ею.
«Непросто ей было бы…» — мелькает мысль, и я отгоняю её, как назойливый рой насекомых.
Большая кровать такая привычная и всегда казавшаяся такой удобной, сейчас кажется холодной и пустой.
Ложусь на спину, закрываю глаза. И что я вижу? Только её. Эти голубые, пронзительные глаза, смотрящие прямо в мою душу.
Проклятье. Похоже, сегодня мне не избежать этого наваждения даже во сне.
Пытаюсь расслабиться, отпустить контроль. Сопротивление бесполезно. Даю волю своему подсознанию, позволяя образу Миланы заполнить собой всё пространство.
И, проваливаясь в сон, я вижу только её.
Просыпаюсь от мерзкого трезвона телефона на тумбочке. Чёртова рань! Смотрю в окно — серое, мутное небо, даже солнце ещё не продрало глаза. Какого чёрта кому-то от меня что-то нужно в такую пору?
Мычу в подушку, пытаясь унять головную боль. Милана… даже во сне не даёт покоя. Эта рыжая бестия прочно засела в моей голове, и хрен её вытравишь оттуда. Ненавижу её!
Проклинаю всё на свете и, не глядя на номер, хватаю трубку.
— Да? — рычу в неё, голос хриплый от недосыпа.
— Кассиан, это Джордано.
Джордано… Мой верный пёс, готовый на всё ради меня. Но даже его голос сейчас меня раздражает.
— Что стряслось? Говори быстро, у меня нет времени на пустые разговоры.
В трубке повисает тишина, и я чувствую, как внутри закипает гнев. Ненавижу, когда тянут кота за хвост.
— Джордано, чтоб тебя! Язык проглотил? Говори!
С рыком вскакиваю с кровати, чувствуя, как кровь приливает к голове.
— Её сестра… сестра Миланы… — запинается Джордано.
Внутри всё обрывается. Сестра… Милана… Эта чёртова "Братва" Лисовских — одна сплошная головная боль. И Милана, со своей невинной демонической красотой, и её брат, этот ублюдок, продолжатель дела Лисовских и теперь ещё и сестра! Что им всем от меня нужно? Нет, вру. Что я сделаю с ними?
Лисовских уже понял, что за ниточки дёргаю я. Наивный старик. Думает, знает, как я ему отомщу? Пусть думает. Пусть боится. Это только начало его мучений. А потом… потом я его уничтожу. Без жалости. Он заплатит за всё. За отца, за все те годы, что я провёл в тени, выжидая удобного момента.
А его дети… Они будут вечно со мной. Мои слуги. Мои игрушки. Не более.
— Так что с сестрой? — спрашиваю, стараясь сохранять спокойствие. В голосе ни намёка на бурю, бушующую внутри. Нужно контролировать себя. Всегда. Иначе они почуют слабость, и пойдёт всё прахом.
— Её сестра… сбежала… — произносит Джордано и замолкает.
Эти слова как удар грома — оглушительные, парализующие. Стою посреди спальни, голый, не в силах осознать услышанное. Сбежала? Как?
Ярость, дикая, неукротимая, пробуждается во мне с каждой секундой. Хочется придушить Джордано, а эту девчонку… избить до полусмерти, вытряхнуть из неё эту чёртову строптивость. Да она бы не прожила здесь и дня! Я ненавижу неповиновение, эту дерзкую, безрассудную наглость.