— А как же моя месть? — вырывается у меня почти жалобно. Мерзко признавать свою слабость, но я на грани.
— Какая месть, когда на кону тысячи жизней и не одного капо?
Делаю глубокую затяжку сигарой, стараясь собраться с мыслями. Адреналин бурлит в крови, смешиваясь с отчаянием.
— И как ты представляешь "подружиться" с её братом, если я его запер в темнице? Каким, блядь, образом?
Чёрт! Что делать со всем этим дерьмом? Просто убить их мерзкого отца и таким образом положить конец мести? Но оставшиеся Лисовских… будут пытаться уничтожить меня. И я, чёрт возьми, понимаю их.
— Ну, я не знаю, что ты будешь делать, Кассиан. Шантажом ли, другими методами, но эта пристань должна стать нашей. Любой ценой!
— Я понял, — сухо отвечаю, чувствуя себя загнанным в угол зверем.
— А как же "Бродяга"? Ты думаешь, он откажется от пристани? Это же пристань его приёмного папаши…
Дон тихо смеётся в трубку. Через несколько секунд он отвечает:
— С "Бродягой" мы разберёмся позже… он, конечно, скользкий и мерзкий тип… но всё-таки его возможно уничтожить!
Я задумываюсь.
— Ты уже знаешь, что случилось с сестрой Миланы? — спрашиваю, понимая, что Дон наверняка в курсе всех событий.
— Конечно, и я крайне разочарован!
Делаю ещё одну затяжку, ощущая горечь табака.
— Я думаю, что она в лапах "Бродяги"! — наконец отвечаю, складывая все звенья цепи. "Бродяге" нужна пристань, и если Дэвид — единственный наследник Лисовских, то он пойдёт на всё, чтобы добиться желаемого.
— Вот и выяснишь! — коротко отрезает Дон. — И ещё, Кассиан, насчёт твоей Миланы… — говорит он таким голосом, что у меня мурашки бегут по коже.
Милана… Одно это имя, произнесённое им, ввергает меня в иррациональную ярость. Чувствую, что готов сорваться с цепи, если он ещё хоть раз произнесёт её имя таким приторным тоном.
— Что Милана?! — выплёвываю в трубку слишком резко, и даже собственный тон режет мне слух.
— Не горячись, Кассиан… Я просто хотел удостовериться… Когда она попала к тебе, она ещё не была беременна? Или… даже так… она попала к тебе нетронутой, девственницей, совсем ещё девчонкой?
Кровь отливает от лица. Нет, Дон не получит её! Она моя по праву. Я так решил, я этого хочу. И плевать на месть, на эту проклятую пристань, на синдикат, на всё остальное. Она — моя. Эта мысль прочно засела в голове, словно шип, который невозможно вытащить.
— Она тронута… максимально тронута! Я трахаю её, как одержимый, — вырывается у меня хрипло.
Это ложь, грязная, отвратительная ложь, но я не могу отдать её Дону. Не позволю ему даже прикоснуться к ней мысленно.
На другом конце провода повисает тишина на несколько долгих, мучительных секунд, а затем Дон начинает тихо посмеиваться, явно удивленный моим внезапным порывом.
Чувствую, как напряжение нарастает между нами.
— Говоришь так, будто она для тебя значит больше, чем просто средство для мести…
— Она просто моя. Я заявил на неё права. И точка!
Снова тишина, давящая, зловещая. Дон явно обдумывает, как можно использовать каждого из нас в своих целях, в том числе и Милану.
— Ладно… Оставь её себе… Но я жду вторую сестру. Она должна попасть к нам как можно скорее! Это в твоих интересах, Кассиан… И если мне покажется, что твои методы слишком… недейственные, то я пересмотрю своё отношение к твоей Милане. Поверь, ты не захочешь этого.
Его тон — прямая угроза. Меня переполняет гнев. За Милану я готов убить, разорвать глотку любому, кто посмеет к ней прикоснуться.
— Не втягивай её в это, — цежу сквозь зубы, — мы найдём сестру… И, чёрт возьми, эта пристань будет нашей!
— Хорошо, Кассиан. Я надеюсь на твою верность.
Дон обрывает связь, оставляя меня наедине с клокочущей яростью и отчаянием. Слова его звучат как приговор. Верность. Он ждёт от меня верности. Но кому я должен быть верен? Что мне важнее — месть, синдикат, или эта рыжая чертовка, укравшая мою душу?
Бросаю телефон на стол, чувствуя, как дрожат руки. Проклятье! Дон заставляет меня делать выбор, но я не знаю, как поступить. Нужно сохранить Милану, вернуть пристань, угодить Дону. Как это возможно? Как я могу разорваться на части и выполнить всё?
Подхожу к окну. Предрассветный сад кажется сейчас особенно мрачным и зловещим. Розы — алеют, словно окровавленные, напоминая о той крови, что пролилась, и ещё прольётся. Милана… Она — как эта роза, прекрасная и опасная. Она ранит меня своими шипами, но я не могу от неё оторваться. Я тону в ней, как в омуте, и не знаю, смогу ли когда-нибудь выбраться.