И в этом заключалась его самая страшная тайна — он не был злым или жестоким. Он просто не чувствовал. Никого. Ничего. Даже меня. И думал только о том, как с помощью сына стать регентом.
— Что-то мало за тебя дают, ты не заметила? Ты хотя бы улыбнись! Может, кто накинет золотой за твою почти искреннюю улыбку, с которой ты пыталась отравить мою возлюбленную и моего ребенка! — процедил он, улыбнувшись гостям.
— Абертон, услышь меня! Я никого не травила! Я бы никогда в жизни не убила бы человека! Тем более беременную! Кем бы он ни была! Я бы никогда не опустилась до такого! — прошептала я.
Я бросила взгляд на красавицу Мелинду Вейл, которая была еще так слаба после отравления, что сидела в кресле в окружении заботливых слуг, угадывающих каждое ее желание.
— Жалкий лепет оправданий, — шёпотом усмехнулся муж. — Неужели торги окончены? Какой скучный вечер! А я говорил, что такая жена, как ты, гроша ломаного не стоит! Оказывается, был прав! А если так? Вы можете делать с ней всё что хотите! Хоть служанкой, хоть забавой на одну ночь!
— Двадцать пять! — тут же послышался голос с задних рядов.
— О! Двадцать пять уже интересней! — заметил муж, глядя на меня с холодом презрения.
Я сжала пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони. В горле стоял ком, глаза жгло. Я хотела кричать, бить, царапать — но магия брачных уз держала меня на месте, как невидимые цепи, впаянные в кости. Я не могла уйти. Не могла даже прикрыть грудь руками.
— Тридцать! — заявил некрасивый мужчина в пурпурном камзоле.
— Меня не интересует больше твоя судьба, — прошептал муж. — Ты знаешь, как я мечтаю о ребенке. О наследнике. Или наследнице. И всё равно сделала это! Яд нашли в твоей комнате!
— Это ложь! — прошептала я, чувствуя, как меня начинает трясти.
— Ложь — это то, что ты сейчас говоришь!
— А давай не будем ее продавать? Пусть моет полы, — пропела Мелинда, поглаживая живот. — Если уж не может родить — пусть хоть руки пригодятся.
Она сидела в первом ряду, как мать будущего короля, в розовом нежном платье, с руками, обнимающими живот. Её лицо сияло. Глаза — полны триумфа.
— Ладно, — сказала она, — пусть будет тридцать один. Всё-таки она еще не совсем высохла. Как-нибудь справится.
Мне казалось, что кто-то вырвал мою душу и выставил на продажу вместе с телом.
— Сорок!
— Пятьдесят! — перебил старый барон. — И то… дороговато! Не хочу, чтобы кто-то отравил мою любовницу!
Муж усмехнулся.
Он стоял у помоста в парадном камзоле, с бокалом вина в руке, как будто наблюдал за распродажей скота на ярмарке.
— Видите, какая исполнительная? Ни слова не скажет. Ни шагу не сделает. Идеальная служанка для тех, кто любит тишину.
И в этот момент, когда граф снова вытер сапоги о моё платье, когда Мелинда засмеялась, когда зал хохотал над моим позором… «О! Не усердствуйте, наш дорогой противник моды! Сейчас все присутствующие женщины на вас сильно обидятся!» — послышался смех.
Это платье шили три месяца. Швы, как обещания. Звёзды — как надежды. Теперь — грязь на шелке. Как и я. Как и всё, во что я верила.
Я молилась.
Не вслух. Не на коленях.
Шепот молитвы был где-то в груди, где еще теплилась искра жизни:
«Лучше умереть. Лучше исчезнуть. Лучше стать ничем, чем стоять здесь и чувствовать это. Забери меня. Смерть… только забери. Забери меня… Только забери… ».
На мгновение мир потемнел.
Не от слез. Не от обморока.
Я вдруг увидела себя сверху — маленькую, дрожащую, с веревкой на шее, окруженную смеющимися тенями.
Зал стал глухим, голоса — эхом.
А потом — рывок.
Я снова была в теле. Колени подкашивались. Сердце колотилось, будто пыталось вырваться.
«Что… со мной?» — мелькнуло в голове. Но не было времени думать.
Дверь распахнулась — не скрипнула.
Не открылась.
Вырвалась из петель, будто сама тьма решила вступить в игру.
Холод ворвался в зал — не зимний, не ночной. Это был холод конца. Холод, что леденит душу, а не кожу.
Смех оборвался.
Дыхание замерло.
Даже Абертон опустил бокал. Его глаза — ледяные, как всегда — теперь были полны недоумения. И… страха? Нет. Не может быть. Он же дракон. Он же богат. Он же — все.
А потом появился незнакомец.
Он шел по центру зала — медленно, с достоинством, которое не требовало ни свиты, ни короны. Черный плащ, обшитый черными розами, шелестел, словно крылья ночного хищника.
Белоснежные волосы — как лунный свет на могиле — спадали на плечи, обрамляя лицо, будто сошедшее с древнего гравюры.